Титульный лист русского издания Кальме (1866)
Книги Хотинского, Дебэ и Кальме изданы были в годы, когда в России активно распространялось спиритическое учение А. Кардека, возникали спиритические кружки, являлись медиумы, проводились сеансы, а в журналах шли дебаты о спиритизме[413] (не прошло и десяти лет, как по инициативе Д. И. Менделева была сформирована Комиссия для рассмотрения медиумических явлений[414]).
Издательская задача, таким образом, сводилась к удовлетворению общественного спроса на «сеанс черной магии» с одновременным ее «разоблачением». В предисловии на сей счет была сделана специальная оговорка:
Как показало будущее, замысел удалось осуществить лишь частично, в плане «сеанса черной магии». По художественному свидетельству Н. С. Лескова («На ножах»), книга Кальме, невзирая на все переводческие манипуляции, стала любимым чтением адептов спиритизма[415]. В 1877 г. сочинение Кальме вышло в Москве вторым изданием, а впоследствии, как и в Европе, служила источником сведений о всевозможных потусторонних явлениях: так, к Кальме нередко обращался в своей сенсационной «Истории сношений человека с дьяволом» (1904) М. А. Орлов.
Русский переводчик, однако, приложил много стараний и в аспекте «разоблачения»: искажена была не только буква, но и дух трактата Кальме. При чтении перевода возникает впечатление, что ученый аббат приводил многочисленные истории о духах, привидениях и вампирах с единственной целью — незамедлительно их опровергнуть. В действительности дело обстояло совершенно иначе.
Вампирология лишь около полувека назад осознала себя академической областью vampire studies, и дебаты о том, должна ли сфера исследований включать вампироподобных созданий мирового фольклора и чудовищ античного воображения, оживающих или анимированных Дьяволом мертвецов некоторых средневековых хроник или так называемых «протовампиров» и «ревенантов» от хрестоматийного пастуха из Блова и ведьмы из Левина в Богемии[416] до несчастного сапожника-самоубийцы из Бреслау и силезского городского старейшины Иоганна Кунце (Кунтиуса)[417], продолжаются по сей день. С точки зрения пуристов от вампирологии, современные европейские и в целом западные представления о вампирах возникли лишь в самом конце XVII-начале XVIII в., когда приобрел широкое хождение сам термин «вампир» и былые привидения и ревенанты были наделены характерными признаками, превратившись в кровососущих живых мертвецов. Но и в этом случае сложно обойтись без греческих вруколаков и немецких и кашубских нахцереров[418] — ведь именно эти существа породили первые исследования, которые традиционно принято относить к сфере вампирологии. В частности, о вруколаках писал в сочинении De Graecorum hodie quorundam opinationibus («О некоторых мнениях современных греков», 1645) теолог и хранитель Ватиканской библиотеки Лев Аллатий (Леон Алаччи, 1586–1669); спустя некоторое время в Париже вышла книга иезуита Франсуа Ришара, который подробно рассказывал о вруколаках[419] и заключал, что нечистый «оживляет и наполняет жизненной силой эти мертвые тела». Но наибольшую известность приобрел цитируемый Кальме скептический рассказ французского ученого-ботаника и путешественника Жозефа Питтона де Турнефора (1656–1708), приведенный в его посмертно изданном «Описании путешествия по Леванту» (1717).
Предания о нахцерерах, этих мертвецах, которые жевали в могилах погребальные саваны и собственную плоть и высасывали из живущих жизненные соки, тем временем, проникали в популярные германские сборники, посвященные потусторонним явлениям, например Der hollische Proteus… («Инфернальный Протей»)[420] Эразма Францисция (Franciscus, 16271694) и становились объектом ученых трактатов.
Гравюра из книги Э. Францисция «Инфернальный Протей» (1690)
Еще в 1679 г. лейпцигский теолог Филипп Рор (Rohr) осчастливил просвещенную публику книгой Dissertatio historico-philosophica de masticatione mortuorum («Историко-философское рассуждение о жующих мертвецах»); эту волнующую тему подхватил пастор Михаэль Ранфт, который выпустил свой труд несколькими расширенными изданиями, начиная с De Masticatione mortuorum in tumulis («О жующих мертвецах в могилах», Лейпциг, 1725) и кончая немецким «Трактатом о жующих и чавкающих в гробах мертвецах, который раскрывает истинную природу сих венгерских вампиров и кровососов» (Лейпциг, 1738), содержавшим обсуждение вопроса о вампиризме [421]. К предшественникам Кальме можно отнести также Иоганна Христофора Рохлиуса, автора Dissertatio de hominibus post mortem sanguisugis, uulgo dictis Uampyrea («Рассуждение о людях, сосущих кровь после смерти, что именуются Уампирами», Лейпциг, 1732), Иоганна Христиана Штока с Dissertatio de cadaueribus sanguisugis («Рассуждение о кровососущих трупах», Иена, 1732), Иоганна Цопфа, Джузеппе Даванцати и, конечно, Карла Фердинанда фон Шерца, написавшего небольшой и чрезвычайно знаменитый среди вампирологов трактат о ревенантах под названием Magia post-huma («Посмертная магия», Ольмюц, 1704). Из числа ранних французских и важных для Кальме источников следует упомянуть две статьи, напечатанные в LeMercure Galant в мае 1693 и феврале 1694 гг.[422]
Все эти исследования и «диссертации», однако, большей частью были написаны уже после того, как Западную Европу охватила вампирская эпидемия. Волна вампиромании, которую Ролан Вильнёв сравнивает с «психическими эпидемиями средневековья»[423], имела свои причины, ареал зарождения, временные рамки[424] и «нулевых пациентов». Датой ее начала следует считать 12 сентября 1683 г., когда армии христианских держав под командованием Яна III Собеского нанесли сокрушительное поражение осадившим Вену турецким силам. В течение пяти лет Австрия захватила восточную Венгрию, Славонию, Банат и Белград, а после победы войск Евгения Савойского над турками в битве при Зенте (1697) присоединила к своим владениям Трансильванию и значительную часть Венгрии и Славонии. По Пожаревацкому мирному договору 1718 г. к империи Габсбургов отошли северная Сербия, Малая Валахия, северная Босния и другие территории (владения в Сербии и Валахии Австрия была вынуждена возвратить туркам после поражения в войне 1737–1739 гг.).
Таков и был ареал зарождения вампирской эпидемии: на отбитых у Османской империи землях просвещенная Европа непосредственно столкнулась с упирами, стригоями, мороями и вампирами. Причем — столкнулась в лице своей бюрократии и науки: именно участие австрийских чиновников и военных медиков в расследованиях случаев «нулевых пациентов»: Петра Плогойовица (Петара Благоевича) в 1725 г. и Арнонда Паоле[425]в конце 1731-начале 1732 гг., придало весомость экзотическим и пугающим известиям о вампирах[426]. Повышенное бюрократическое внимание к поверьям и суевериям темных крестьян диктовалось вполне рациональными соображениями: захваченные местности в Сербии служили буферной зоной в рамках подчиненной венскому Гофркригсрату институции военной границы (Militargrenze) между Османской и Габсбургской империями. Последнюю они защищали не только от военных атак, но и от эпидемий различных болезней, терзавших время от времени турецкие земли, в том числе чумы — так что австрийским военным хирургам приходилось тщательно расследовать случаи необъяснимых смертей[427].
Вампир. Литография Р. де Морена из книги П. Феваля «Les tribunaux secrets» (1864)
Выше мы назвали «нулевыми пациентами» вампирской эпидемии Плогойовица и Паоле, однако многие считают первым «официальным» и названным по имени европейским вампиром Юре или Джуре Грандо, истрийского крестьянина из деревни Кринга, умершего в 1656 г. О посмертных похождениях Грандо подробно рассказывает Янез Вайкард Вальвазор (Иоганн Вейхард фон Вальвазор, 1641–1693) в своем монументальном историческом труде «Слава герцогства Крайна» (Нюрнберг, 1689). Согласно его рассказу, Грандо долго не давал покоя жителям деревни, бродил по ночам, приставал к женщинам и насиловал собственную вдову. Наконец, решено было покончить с вампиром. Священник Михо Радетич и несколько жителей, вооружившись распятием, светильниками и колом из боярышника, отправились на кладбище и раскопали могилу Грандо. В ней обнаружился прекрасно сохранившийся, улыбающийся труп. Попытались было пронзить труп колом, но кол отскочил от тела. Тогда священник поднес к лицу мертвеца распятие и вскричал: «Гляди! ты, стригон! Вот Иисус Христос! Он спас нас от адских мук и умер за нас. И ты, стригон, не будешь знать покоя!» При этих словах из глаз вампира покатились слезы. Затем один из крестьян, Миколо Ньена, опасливо попробовал дотянуться до тела мотыгой и отрубить голову вампира; все было напрасно. Только смелый крестьянин Стипан Миласич нашел в себе силы подобраться поближе и отделить голову стригона от тела. Могилу вновь закопали, и после этой операции в деревне воцарился мир[428].
В истории с Грандо, тем не менее, термин «вампир» не употребляется (впервые он был применен к Плогойовицу), да и история эта была не так известна, хоть ее и популяризировал Францисций. Поэтому невольными виновниками вампирской эпидемии действительно приходится считать Плогойовица и особенно Паоле — как наиболее документированный случай. «Вспышка в Медвегие и вызванные ею оживленные научные дебаты стали «часом Вампира», то есть в точности тем моментом, когда вера в вампиров проникла в западноевропейское сознание» — справедливо замечает Сюзанна Корд[429]. Если исходить из этих соображений, лавровый венок или терновый венец вампирского первенства, пожалуй, следует присудить «арнауту» Паоле.
Известия, сведения и мнения о вампирах распространялись подобно лесному пожару. Корд насчитывает по меньшей мере 15 книг, трактатов и памфлетов о вампирах, появившихся в 1732 году и еще 25, вышедших на протяжении следующих тридцати лет. Сербские вампиры стали одной из главных тем светских разговоров; даже дамы, неодобрительно писал Ранфт, принялись «рассуждать» о вампирах[430]. «С 1790 по 1735 год только и говорили о вампирах; их подстерегали, из сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности — чем большее число их жгли, тем больше их становилось» — писал Вольтер в цитировавшейся выше заметке «Вампир».
Значительную, если не критическую роль в распространении вампирской эпидемии сыграли рассказы лиц, так или иначе связанных с участниками первых расследований, газеты и журналы, а также летучие и популярные издания. Как указывает Димич, в 1725 году, известия о вампирах широко освещались в модных периодических изданиях, как-то Wiener Diarium, Vossische Zeitung, Leipziger Zeitungen, Brefilauische Sammlungen, и публиковались в виде листовок (так называемых «Fliegende Blatter», летучих изданий). В 1732-м, в год великой вампирической паники, статьи о вампирах дважды появлялись в Le Glaneur Historique, неоднократно в Mercure de France, а также в Mercure Historique et Politique, The London Journal,
The Gentleman's Magazine и The Craftsman. <…> Цитаты и конспективные изложения проникали в стандартные энциклопедии, к примеру Zedlers Universal Lexikon (Т. XLVI, 1745) и популярные труды, посвященные иным вопросам, например Lettres juives («Иудейские письма») маркиза Буайе д’Аржана (письмо 137, начиная с издания 1738 года, а также в английском и немецком переводах) иThe Harleian Miscellany: A Collection of Scarce, Curious and Entertaining Pamphlets and Tracts… (Т. IV, 1745, разд. i-ii, с. 348-59 с частыми переизданиями)[431].
Чем объяснить внезапное обаяние вампиров, сладкий ужас, с каким век разума и просвещения вглядывался в их ужасные черты? Чем объяснить само их внезапное появление? Этими вопросами задался Вильнёв, редакктор современного издания трактата Кальме. Среди прочего, он упоминал «вызываемую зрительными и тактильными галлюцинациями спектропатию» или болезненную одержимость призраками, якобы исконно присущую северным народам, которая «внезапно превратилась в эпидемию и достигла своего пика между 1730 и 1735 годами. Тоска, ипохондрия и кошмары создавали атмосферу коллективного ужаса». По мнению Вильнёва, появление и распространение вампиризма в XVIII столетии объясняется преждевременными похоронами в результате каталептических явлений или эпидемий высокозаразных заболеваний; фольклорными верованиями и суевериями относительно злобности мертвых; местью отлученных от церкви; самоубийствами, в которых крестьяне винили себя; «чудесным» сохранением тел, захороненных в недоступных для воздуха местах или в богатой мышьяком почве; шизофренией, жертвы которой страшились заключения, испытывали периоды голода и обращали вспять цикл дня и ночи; и порфирией, наследственным заболеванием крови, которое часто встречается в Трансильвании и представляет собой нарушение метаболизма гема, главной составляющей гемоглобина, что приводит к кожным аномалиям, гипертрихозу, деформации зубов и жажде поглощения крови»[432].
Помимо сомнительных отсылок к внезапной эпидемии спектропатии и порфирии, многие объяснения Вильнёва фактически повторяют мнения просвещенных вампирологов XVIII в. Если перед учеными вампиры предстали в качестве невероятной научной загадки, общество в целом они заставили еще раз задуматься над фундаментальными вопросами бытия, жизни и смерти. Семена вампирского дискурса взошли на предрасположенной к тому почве. «И в искусстве, и в литературе, и в медицине XVII–XVIII веков царила неуверенность и двусмысленность в отношении жизни, смерти и их пределов. Постоянно присутствующей стала сама тема живого трупа, мертвеца, который на самом деле жив» — пишет Филипп Арьес. «Впоследствии эта тема захватила и повседневную жизнь. <…> Умами овладела «всеобщая паника» — страх быть похороненным заживо, очнуться от долгого сна на дне могилы». С другой стороны, продолжает Арьес, в указанную эпоху «что-то изменяется в многоговековой близости человека и смерти. Начинаются извращенные игры со смертью, вплоть до эротического соития с ней. Устанавливается связь между смертью и сексом, как раз поэтому она завораживает, завладевает человеком»[433]. Несложно проследить, как эта настроенность трансформировалась в характерные черты более чем двухвековых (начиная с эпохи романтизма и заканчивая современностью) культурных воплощений вампирского мифа.
Любопытную теорию выдвинул в своей давно ставшей классической, но продолжающей вызывать споры работе «Закат ведьм и восход вампиров» Габор Кланицай, который утверждает, что в Западной Европе XVII–XVIII веков вампиры заменили и вытеснили ведьм, а борьба с верованиями в вампиров и посмертным линчеванием лиц, подозреваемых в вампиризме, способствовала искоренению ведовских процессов:
Но словно и этого мало, вампиры были связаны с центральными для христианства концепциями воскресения из мертвых и святости. Точно задавшись целью извратить христианские представления о нетленности ряда святых, тела вампиров отвергали разложение, их могилы источали свет — словом, вся атрибутика святых была воплощена ими в извращенном и богохульственном виде[435]. В связи с этим Мари-Элен Юэ считает вампиризм «не просто эпидемией, а лже-религией», дьявольской пародией на церковь и самого Христа. Вампир восстает из мертвых, обзаводится учениками, которые в свою очередь завоевывают новых последователей, а использование его крови как защитного средства, в том числе поедание хлеба, замешанного на вампирской крови, инвертирует таинство евхаристии. Вампир «становится извращением тела Христова, неожиданным Мессией мучительной посмертной жизни, который несет своим ученикам и смерть, и воскресение из мертвых» — пишет Юэ[436].
Подобные параллели, несмотря на всю их рискованность, были очевидны для религиозного ученого-экзегета, каким был Кальме. Вампир являл собой теологический вызов — и Дом Кальме вызов принял. «Если возвращение вампиров имеет место в действительности, должно доказать его и отстоять; если же оно иллюзорно, в интересах религии необходимо разоблачить заблуждения тех, кто верит в его истинность и искоренить ошибку, которая может привести к опасным последствиям» — заявил он в предисловии ко второй части трактата, посвященной вампирам.
Кальме не делал секрета из того, что именно явление вампиров заставило его взяться за перо (в начале 1740-х гг. он активно собирал материалы о вампирах и, как свидетельствует его переписка, просил своих многочисленных корреспондентов сообщать новые сведения). В предисловии к трактату в издании 1751 г. он писал:
Явления ангелов, демонов и духов не представляли существенной трудности для Кальме: он безоговорочно признавал истинность всех изложенных в Священном Писании явлений (хотя и считал, что некоторые из них могут быть «объяснены») и визионерского опыта ранних святых и отцов Церкви; механизм этих явлений он описывал как неподвластный человеческому разуму. В остальном Кальме проявлял незаурядный скептицизм, отбрасывая ряд легенд как ложные; другие он объяснял обманом чувств, а в некоторых случаях признавал возможность дьявольского участия. Но в конечном итоге, замечает Фернандо Видаль, все сводилось к чудесному Божественному вмешательству[437]. Как писал Кальме, «никакое явление не может произойти без известного чуда, и без необычайного и сверхъестественного участия Господа, который приказывает, или заставляет, или позволяет ангелу, или демону, или душе, отделившейся от тела, действовать, говорить, ходить и исполнять иные действия, присущие телу».
В случае с вампирами Кальме не мог опираться на авторитет Священного Писания или сводить явление вампиров к чуду: чудо и тем более чудо воскресения из мертвых должно было прославлять Господа и истину христианства, а этому требованию вампиры никак не соответствовали. Их воскресение из мертвых ставило под сомнение единственность воскресения Христа и являлось «богохульственной карикатурой» на обещанное человечеству воскресение, тем более что вампиры восставали из гробов в человеческом облике, а не в лучезарных духовных телах Библии[438].
Вдобавок, Кальме сознавал уникальность описываемого явления: речь шла о действующих, разгуливающих по ночам, предающихся плотским утехам, пьющих кровь привидениях во плоти. «Ни в одной истории мы не читаем ничего похожего и так выраженного, как то, что рассказывается нам о вампирах Польши, Венгрии и Моравии» — писал он, предваряя свой трактат о вампирах[439]. Любопытно, что эти взгляды Кальме взяли на вооружение некоторые исследователи, доказывая со ссылками на аббата, что вампиры XVIII в. представляли собой совершенно «уникальный тип живого мертвеца»[440].
В определениях Кальме и многих его современников, иначе говоря, вампир выступает как мертвец, который оживает в собственной плоти и высасывает кровь живых. Отметим, что взгляд на вампира как на кровососа вызывает серьезные возражения у ряда исследователей. Как утверждает Питер Марио Кройтер, автор известного исследования «Вампирские верования Юго-Восточной Европы» (2001)44, «в народных верованиях нет заостренных зубов, укуса в шею и высасывания крови. Таких идей не существует. Время от времени сообщается, что вампир пьет кровь. Но на вопрос о том, как он это делает, ответа нет. Совершенно очевидно, что это — метафорическое описание утраты жизненной силы»[441]. Вампиры народных поверий и в самом деле не отличались ни острыми клыками, ни романтической позой: все это производные не фольклорного, но культурного воображения. Тем не менее, уже сообщение такого осведомленного австрийского военного, как Александр фон Коттвиц (который в 1732 г. получил копию официального доклада о событиях в Медведже не позднее дня его подписания и присовокупил к нему известие о вампирской панике в близлежащей деревне Кукльин), пусть и полученное из вторых рук, содержит описание высасывания вампиром крови из шеи жертвы[442].
[413] Подробнее о спиритическом «фоне» эпохи см. Виницкий И. Русские духи: Спиритуалистический сюжет романа Н. С. Лескова «На ножах» в идеологическом контексте 1860-х годов // Новое литературное обозрение. 2007. № 87; Панченко А. А. Спиритизм и русская литература: Из истории социальной терапии // Труды Отделения историко-филологических наук РАН. М., 2005; см. также Раздьяконов В. С. Творчество Н. П. Вагнера в религиозной культуре России последней трети XIX века: Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2008 и приведенную в данной работе библиографию.
[414] Материалы для суждения о спиритизме. Изд. Д. Менделеева. СПб., 1876. С. 3–5. На фоне дебатов о спиритизме книга Кальме была переиздана в Москве в 1877 г.
[415] В романе русскую версию книги Кальме упоминает обратившийся в спиритическую веру бывший нигилист Иосаф Висленев: «Нет, ей-Богу, я читал, и вот позвольте вспомнить, или в книжке «О явлении духов», или в сборнике Кроу, о котором когда-то здесь же говорил Водопьянов. <…> Да, да, именно или там, или у Кроу, а впрочем, привидение с песьею головой, которое показывалось в Фонтенеблоском лесу, ведь видели все, — спорил Висленев. <.> — А вот, позвольте-с, я еще лучше вспомнил, — продолжал Висленев, — дело в том, что однажды целый французский полк заснул на привале в развалинах, и чтоб это было достоверно, то я знаю и имя полка; это именно был полк Латур-д’Овернский, да-с! Только вдруг все солдаты, которых в полку, конечно, бывает довольно много, увидали, что по стенам ходило одно окровавленное привидение, да-с, да-с, все! И этого мало, но все солдаты, которых, опять упоминаю, в полку бывает довольно много, и офицеры почувствовали, что это окровавленное привидение пожало им руки. Да-с, в одно и то же время всем, и все это записано в летописях Латур-д’Овернского полка. По крайней мере, я так читал в известной книге бенедиктинца аббата Августина Калмета». Эпиграф из Кальме также предпослан очерку Лескова «Дух госпожи Жанлис».
[416] Как показал Нильс Петерсен, известия о них восходят к «Кратко изложенной римской и богемской хронике» (1360–1365) аббата-бенедиктинца Яна Неплаха (1322-ок. 1371), где данные события отнесены, соответственно, к 1336 и 1344 годам.
[417] Наиболее известные и красноречивые рассказы об этих ревенантах приводит кембриджский неоплатоник Генри Мур (1614–1687); см. More Henry. An Antidote against Atheism, or, an Appeal to the Naturall Faculties of the Minde of Man, wherther there be not a God. The second Edition corrected and enlarged. London, 1655. C. 208–226. Случай сапожника из Бреслау отнесен им к 1591 г.
[418] Nachzehrer, от нем. nach — «после» и zehren — «поглощать, питаться», т. е. буквально «посмертный пожиратель».
[419] Richard, Frangois. Relation de ce qui s'est passe de plus remarquable a Saint-Erini, isle de l'Archipel, depuis l'etablissement des PP. de la Compagnie de Jesus en icelle… Paris, 1657. C. 208226. Этот отчет стал знаменит после того, как его полностью перевел Монтегю Саммерс: Summers Montague. The Vampire in Europe. London, 1929 (reprint: New York, 1968). C. 229240.
[420] В 1690–1708 гг. эта книга выдержала три издания.
[421] Tractat von dem Kauen und Schmatzen der Todten in Grabern, worin die wahre Beschaffen-heit derer Hungarischen Vampyrs und Blut-Sauger gezeigt… Leipzig, 1734. Термин «вампир» Ранфт использовал с 1728 г., но в основном рассматривал нахцереров. См. Introvigne, Antoine Faivre, с. 598; Vermeir Kohen. Vampires as Creatures of the Imagination: Theories of Body, Soul, and Imagination in Early Modern Vampire Tracts (1659–1755) // Diseases of the Imagination and Imaginary Disease in the Early Modern Period. Turnhout, 2012 (PDF, c. 11–12).
[422] Первая из них, о польских и российских упырях, как указывает Вермейр (Vermeir, op. cit., c. 9-11), была написана Пьером де Нойе (Noyers), бывшим секретарем польского двора, вторая («О стригах в России») — адвокатом Маринье (Marigner).
[423] Вильнёв Ролан. Оборотни и вампиры. М., 1998. С. 102.
[424] 1756 г. вышел итальянский и в 1768 г. — немецкий перевод (фрагментарный русский перевод см. в Вильнёв, Оборотни, с. 107–115). Отметим, что еще в 1749 г. папа Бенедикт XIV объявил вампиров «ложными созданиями человеческой фантазии», а позднее в послании к архиепископу львовскому требовал «подавить это суеверие <…> у истоков коего без труда обнаруживаются священники, распространяющие эти истории, дабы убедить легковерное население щедро платить им за экзорцизмы и мессы» (цит по Introvigne, Antoine Faivre, с. 608).
[425] В более поздних источниках встречаются такие варианты этого имени, как Арнод Паоле, Арнольд Пауль, Арнонт Паоле, Амонт Паоле и т. д. По одной из теорий, речь идет об испорченном «арнаут Павел» — «албанец» или «наемный солдат» Павел.
[426] Случаи Плогойовица и Паоле подробно рассмотрены в вампирологической и популярной литературе и не нуждаются в описании. В приложении читатель найдет впервые переведенные на русский язык следственные документы, связанные с этими случаями. В связи с ними можно более четко указать ареал зарождения вампирской эпидемии: это восточная часть современной Сербии.
[427] Petersen Niels K. Visum et repertum (http://magiaposthuma.blogspot.com/2008/09/visum-et-repertum.html). К сожалению, нам не удалось ознакомиться с диссертацией: Grothe Stefan. Der Einfluh der Seuchen auf die Entstehung des Vampirmythos im Spiegel der Leipziger Vampirdebatte 1725–1734 («Влияние эпидемий на развитие вампирического мифа в лейпцигских дебатах о вампирах, 1725–1734», 2001).
[428] Valvasor Johann Weikhard. Die Ehre deb Herzogthums Crain. Nurnberg, 1689. Т. XI. С. 317319. Вальвазор замечает, что таким образом жители Истрии и окрестностей обычно расправлялись с беспокойными мертвецами и что «не так давно» труп некоего венецианца также был пронзен колом.
[429] Kord Susannah. Murderesses in German Writing, 1720–1860: Heroines of Horror. New York, 2009. С. 46. Кройтер также считает случай Паоле «началом вампирской дискуссии века Просвещения» (Kreuter, The Role, c. 232).
[430] Ibid., c. 46.
[431] Dimic, Vampiromania, с. 3–4. В письмах 1741 г. к польскому епископу и библиофилу Юзефу Анджею Залусскому Кальме упоминал вампирологические публикации Le Glaneur Historique (где в 1732 г. был напечатан доклад камерал-провизора Фромбальда о случае Плогойовица), которые «используются в трактате, к каковому я возвращаюсь каждый день» (Banderier, (Ir) rationalite, с. 39).
[432] Villeneuve Roland. Presentation // Calmet, Dom Augustin. Dissertation sur les Vampires. Gre-TOble, 1998. C. 17, 26–27.
[433] Арьес Филипп. Человек перед лицом смерти. М., 1992. С. 332, 340. О тафофобии XVII–XVIII столетий см. с. 332–340. В завороженность смертью и физическим посмертным существованием в лице вампиров внесла свой вклад распространившаяся в век Просвещения практика анатомирования (на которую указывает автор). Нужно упомянуть и довольно широкое использование частей тел умерших и мумий для изготовления лекарствсм. Sugg Richard. Mummies, Cannibals and Vampires: The History of Corpse Medicine from the Renaissance to the Victorians. New York, 2011 (гл. VIII). В 1747 г., замечает Сугг, «свежая и теплая» человеческая кровь прописывалась в Англии как средство от эпилепсии; имеется также очевидная связь между распространением вампирского мифа и частой практикой кровопусканий.
[435] Ibid., c. 395–396.
[436] Huet Marie-Helene. Deadly Fears: Dom Augustin Calmet’s Vampires and the Rule Over Death // Eighteenth-Century Life. 1997. Vol. 21, No. 2. C. 227–228. Идея «вампирического христианства» имеет последователей в современной «вампирской» субкультуре.
[437] Vidal Fernando. Ghosts of the European Enlightenment //Rethinking Ghosts in World Religions. Leiden-Boston, 2009. C. 181.
[438] Banderier, (Ir) rationalite, c. 46.
[439] Traite sur les Apparitions des Esprits, et sur les Vampires ou les Revenants de Hongrie, de Moravie, &c. Paris, 1751. T. II. C. 295–297.
[440] Keyworth David G. Was the Vampire of the Eighteenth Century a Unique Type of Undead-corpse? // Folklore. 2006. Vol. 117, No. 3, December. C. 241–260; он же: Troublesome Corpses: Vampires and Revenants from Antiquity to the Present. Southend-on-Sea, 2007.
[441] Kreuter Peter M. Der Vampirglaube in Sudosteuropa. Studien zur Genese, Bedeutung und Funktion. Rumanien und der Balkanraum. Berlin, 2001.
[442] См. приложение.