— Я не могу отдать его сейчас, — сделал я новую неуклюжую попытку все объяснить. — Не могу отдать раненого. Пускай поправится, а потом…
Я махнул рукой.
— А потом делает, что угодно. Пускай хоть перестреляют друг друга.
Глеб молчал.
— Ответь! — попросил я.
Приятель вздохнул и сказал:
— Я тебя понимаю.
— Правда? — обрадовался я.
— Правда, правда… И потом, совсем ни к чему тебе вмешиваться в бандитские разборки. Незачем этим тупорылым знать, что ты у себя прячешь их клиента.
Я согласно кивнул.
— Я тоже так думаю.
— Вот и славно, трам-пам-пам, — подвел итог Глеб.
Встал со скамейки, потянулся и сказал:
— Дождемся, пока он очнется. Может, и придумывать ничего не придется. Сам все придумает.
— Думаешь? — спросил я безнадежно.
— А то! В конце концов, речь идет о его жизни! — веско напомнил приятель.
Я покивал.
— Ладно, все. Слушай, жрать хочу до безумия, — перевел стрелки Глеб. — Пошли к двоечникам. Они наверняка что-то приготовили.
— Что ж, изо рта, что ли, у них вырывать? — возразил я совестливо.
— Зачем изо рта? — удивился Глеб. — Они себе еще приготовят!
Лукаво посмотрел на меня и добавил:
— Потом. После нас.
Я фыркнул.
— Ну, ты и сволочь.
— Я не сволочь, — назидательно сказал приятель. — Я воспитываю молодых в духе почтения к старшим. Понял?
— Понял.
— Жрать идем?
Я вздохнул. Надеюсь, хроники уже успели немного подкрепиться.
— Идем, идем, — поторопил Глеб. — Я же вижу, что у тебя глаза голодные. Прямо как в песне: хочешь, но молчишь. Поднимайся…
Он за руку выдернул меня со скамейки, и мы зашагали к дому.