— Верно ты говоришь, сестрица Ника. Так будет быстрее.
У курятника, помолившись, я связываю курице лапы верёвкой, отрубаю главу и вешаю на сук, чтобы сбегала кровь. Пока первая бьётся, Настя готовит вторую — связывает лапы. Когда обезглавливаю третью, первая уже не шевелится. Ника берёт её и ощипывает.
Четырнадцать куриных душ отправились к Господу. Я начинаю опаливать тушки от пуха на костре. А кошки в это время поедают потроха. К тому времени, когда приезжает мой муж и Василий, о побоище напоминают только перья, которые сгребает в кучу Настя.
— Здравствуйте, жёнушки.
— Здравствуй, любимый. — эта грешница сама целует Павла.
— Здравствуй, муж мой. — говорит Настя.
— Здравствуй, мой строгий и справедливый муж. — говорю я. — Мы должны вас накормить. Пройдёмте в избу.
— Хорошо, Даша. Мы покушаем, но только после погрузки. — муж оценил моё уважение, посмотрел в мои глаза. Настя всё ещё опускает их долу. — Выносим вещи к машине, смотрим какие вещи положить первыми, какие сверху. А какие может придётся оставить — машина не резиновая.
Не знакомое мне слово. Спрошу потом, а пока произнесу молитву….
Нутро машины большое, помещается многое, но мешки и холст приходится грузить на крышу машины, как её именует Василий — Шнивы. Спрошу позже. Тушки куриц, соленья и крупы едва помещаются в нутро Шнивы.
Павел сказал, что ступу с пестом и ткацкий станок заберём потом. Лопаты и огородную утварь оставляем в сарае — сюда придётся вернуться, окучить картофель, затем собрать урожай….
Мне любопытно как Василий прикажет машине трогаться, подхожу к окошку. Что-то повернул — машина заурчала. Что-то дёрнул — машина поехала. Вожжей у машины нет, но есть чёрное колесо — его нужно крутить. Вправо для того чтобы поехать на право. Ой как просто! Приедем домой, сразу попрошусь поездить — стремян крутить не надо, четыре колеса не дадут упасть. Господи, как Ты велик! И как Ты прост!
Машина скрывается за деревьями, я впервые ступаю за запретную линию. Стой, грешница! Стой!
Разворачиваюсь. Произношу молитву благодарности скиту, взрастившему меня, Настю. Что-то щиплет в носу, какой-то сор попадает в глаза….
Тяну корову за собой. Впереди идёт мой муж, катит лисапед, и тащит упирающуюся корову, которая верёвкой привязана к механизму.
Когда выходим на дорогу, покрытую чем-то серым, впервые вижу большую машину. Она едет нам навстречу. Коровы пугаются, пытаются убежать в лес. А я не боюсь — Господь хранит, Господь карает. Но помянув Его всуе, осеняю чело крестом.
Машины попадаются не часто — Господь решил поберечь скотину. Уставшая от трудов с коровой, вижу прямую линию дороги, не скрытую лесом. ТАК далеко я никогда не взирала. Отсюда виден край Земли. Сколько до него… километров? Спрошу позже, укорю Нику за сказку о круглой Земле.
После показывается красочный штандарт. Читаю надпись. «Мотель Бейтсов». Вроде кириллица, но ничего не понятно.
И вот он, наш новый дом. Крыши в этом ските крыты чем-то волнистым, серым. Травы на них нет, торчат только каменные трубы, закопчённые дымом.
Пёс. Как давно я не видела собак. Ткнулся мокрым в мою ладошку. Я и забыла о мокрых носах псов. Василий уже разгрузил машину, ждёт у дома.
— Ника, мы с тобой, как самые сильные отведём коров к лесу, там привяжем, чтобы не убежали.
— Они ещё не доены. — говорю устало. — Где подойники? А вот они. Настя, пошли доить.
— Ника, любимая….
— Сейчас начну, Паш. — сразу понимает Ника, что нужно готовить трапезу. — Только пописсаю.
Павел
Ника готовит обед, я с Василием заношу в дом продукты, которые могут пропасть. Откладываю три тушки и большой колоб (килограмма три) масла. Морозильник, доставшийся в наследство от деда Макара набивается тушками птицы, несколькими килограммами масла. Соленья, мёд относим в ледник. В нём льда нет, но всё же прохладно. Крупы и муку помещаем в лари, специально окованные железом, чтобы мыши не добрались к съестному.
К отложенным маслу и птицам ставлю стеклянную банку мёда и по банке солёных помидор и огурцов.
— Вась, вот это заберёшь себе. У нас как ты видишь этого добра навалом. Молока сейчас найду во что налить.
— Мужчины! Руки мойте. — Ника и девушки накрыли на стол.
Мы подождали пока девушки помолятся перед едой — нельзя им сейчас ломать традицию. Кушаем также молча, как и выполняли работу.