Что знал Сталин: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сталин категорически не хотел не дать возможности немцам создать плацдарм в Прибалтийских странах, народы которых, как он знал, после двадцати лет независимости были настроены явно антисоветски. Он не мог аннулировать германскую аннексию литовского порта Мемель (с 1923 года — Клайпеда) в марте 1939 года, но ему было известно о замысле Гитлера в отношении Литвы. По этой причине он настоял, чтобы секретный протокол к пакту о ненападении обеспечивал нахождение всех Прибалтийских государств в советской сфере влияния. Едва успели высохнуть чернила на протоколе, как Сталин закрепил свои права на Балтику, заключив договоры о взаимопомощи, начиная с Эстонии — 28 сентября 1939 года, затем 5 октября — с Латвией и Литвой. Договоры давали право Советскому Союзу разместить в каждой из этих стран свои войска. Берия, конечно, понимал, что нахождение советских гарнизонов в странах, которые в течение двух десятилетий имели более высокий чем в СССР уровень жизни, среди людей, которые привыкли к свободному выражению своих мыслей, вызовет серьезные проблемы морального и политического характера. 19 октября 1939 года он дает новые приказы Особым отделам военной контрразведки, которые будут приписаны к этим частям. После ритуального кивка в сторону опасности вербовки красноармейцев иностранными разведками, Берия приступает к делу. Он предупреждает о необходимости проверки агентурной сети в войсках, расширяя ее при необходимости для наблюдения любой подозрительной активности со стороны местного населения. Доклады о боевом духе войск и нарушениях дисциплины должны были посылаться в Москву каждые три дня. Явно, Берия был очень обеспокоен влиянием буржуазного окружения на красноармейцев.^[55] Нарком обороны Ворошилов 25 октября направил приказы в каждую крупную воинскую часть: командирам вменялось объяснять солдатам необходимость договоров о взаимопомощи и разъяснять политику дружбы Советского Союза по отношению к Прибалтийским государствам. После предупреждения войск о возможности провокаций, Ворошилов запрещал красноармейцам устанавливать контакты с местным населением как в одиночку, так и группами.^[56]

Рапорт советского военного атташе в Риге от 23 ноября 1939 года иллюстрирует, какой сложной была эта операция для Красной Армии. Латвийские военные, ответственные за ведение дел с советскими войсками по проблемам в гарнизонах, были настроены недружелюбно и отказывались от сотрудничества. Старшие латвийские офицеры выражали надежду, что советское присутствие будет кратковременным. Такое отношение приносило вред всем сторонам деловых связей с Красной Армией ^[57].

Подобное отношение к советским гарнизонам существовало в каждой Прибалтийской стране. Пока шла «Зимняя война» с Финляндией, Сталин мог мало что сделать. Однако к середине 1940 года Советское правительство было готово приступать к выполнению последней стадии своего плана по ликвидации независимости Прибалтийских государств. Обвиняя их руководство в совместном заговоре с целью создать антисоветский военный союз, СССР потребовал отставки правительств и дополнительного приема советских войск для размещения вблизи всех главных городов.^[58]

19 июня 1940 года Проскуров распространил по подразделениям разведывательное донесение, в котором указывалось на увеличение германских вооруженных сил вдоль восточнопрусско-литовской границы после введения дополнительных советских войск в Прибалтику. Через два дня новый нарком обороны Тимошенко получил взволнованную, написанную от руки докладную записку от командующего Белорусским особым военным округом генерал-полковника Д. Г. Павлова. После заявления о том, что невозможно разрешить подразделениям литовской, латвийской и эстонской армий оставаться вместе, Павлов рекомендует разоружить все три армии, а оружие вывезти в Советский Союз, либо «после чистки офицерского состава и укрепления частей нашим комсоставом ‹…›, использовать для войны возможно против афганцев, румын и японцев, но не в Белорусском особом военном округе ‹…›. Считаю необходимым разоружить латышей полностью». После того, как с армиями будет покончено, немедля разоружить все население всех трех стран. «За несдачу оружия расстреливать», — добавляет он. «Особый военный округ готов помочь в проведении этих мер», — писал Павлов, но просил, чтобы приказ об этом «был дан за 36 часов до начала акции». Нет никаких данных о каком-либо ответе Тимошенко.

В то время реакция Павлова на проблемы, вызванные интеграцией армий Прибалтийских стран в Красную Армию, могла показаться преувеличенной, но вскоре сбылись его самые худшие опасения: литовские части на левом фланге Западного фронта взбунтовались и стали помогать наступающим немецким войскам. ^[59]

К 6 августа 1940 года Верховный Совет признал вхождение Прибалтийских государств в СССР, а 17 августа нарком Тимошенко приказал сохранить на один год существующие армии Литвы, Латвии и Эстонии, очистив их от неблагонадежных элементов. Затем армия каждой республики будет преобразована в корпус в составе РККА. Этот процесс «советизации» военной и гражданской жизни вызывал гнев даже политически умеренных лиц во всех трех странах ^[60] Но советская контрразведка, казалось, была более озабочена опасностью шпионажа происходившего от присутствия Германской репатриационной комиссии и других организаций, к которым принадлежали ожидающие репатриации немцы. К началу апреля 1941 года стало ясно, что эти немцы пытаются объединить латвийских националистов, создавая группы, известные как «Защитники Латвии» ‹«Тевияс саргс»›, с целью терроризировать латышей, сотрудничающих с советской администрацией. Немцы также снабжали группы оружием и снаряжением для использования против гарнизонов Красной Армии. ^[61] 3 мая НКГБ Литовской ССР раскрыла в Каунасе германскую разведывательную группу, имеющую радиопередатчик, которая поддерживала радиосвязь со Штеттином, где дислоцировался центр Абвера по подготовке агентов для диверсионных операций в Прибалтике. Руководителем радиостанции в Каунасе был бывший офицер литовской армии. Понятно, что хотя литовское националистическое подполье могло разрастаться медленно, его ярость раздувалась репрессивными мерами советских органов. По сообщению НКГБ, между июлем 1940-го и маем 1941 года им было раскрыто и ликвидировано семьдесят пять нелегальных антисоветских организаций, все из которых имели задания к подстрекательству восстаний против Советского правительства, как только начнется война между Германией и СССР. Среди националистов было много различных группировок, но в январе 1941 года все они объединились в организацию «Литовский союз активистов». ^[62]

К 16 мая 1941 года Советские власти были в отчаянии. Центральный Комитет ВКП(б) и Совет Народных комиссаров издали указ «О мерах по очистке Литовской, Латвийской и Эстонской ССР от антисоветских, уголовных и социально опасных элементов». Указ перечислял категории лиц (и членов их семей) — «значительное число бывших членов различных контрреволюционных, националистических партий, бывших полицейских, жандармов, землевладельцев, фабрикантов, крупных чиновников бывших правительственных аппаратов Литвы, Латвии и Эстонии, а также других лиц, занимающихся подрывной антисоветской деятельностью и используемых иностранными разведками для шпионских целей» — которые подлежали тюремному заключению, ссылке и конфискации имущества, а так же определял процедуры, которые должны были быть для этого использованы, и конкретизировал места нахождение лагерей и пунктов ссылки. Вся операция должна была быть выполнена за три дня, под наблюдением народного комиссара государственной безопасности В. Н. Меркулова, его заместителя И. А. Серова и заместителя комиссара внутренних дел B. C. Абакумова. Говорят, что даже в то короткое время до германского вторжения, Сталин сумел депортировать тысячи людей, достигающих четырех процентов населения Эстонии и двух процентов населения Литвы и Латвии. ^[63]

Тем не менее, ему не удалось истребить все остатки литовского национализма. 27 мая НКГБ Литовской ССР подготовило материалы по группе, называющей себя «Литовским легионом». Предвидя надвигающееся нападение Германии на СССР, эта группа поставила целью «поднять восстание в тылу Красной Армии и развивать диверсионно-подрывную работу по взрыву мостов, разрушению железнодорожных магистралей, нарушению коммуникаций». В докладе НКГБ от 10 июня сообщается о «Гвардии обороны Литвы», которая искала возможности объединения литовцев вокруг идеи государственной независимой. Группа инструктировала своих членов, что сигналом к национальному восстанию будет момент, когда Германия пересечет границу Литовской ССР; в ее задачи будет входить «арест комиссаров и коммунистических активистов, захват центров Коммунистической партии без уничтожения их архивов, остановка депортации, приводить железнодорожные пути и шоссейные дороги в тылу советских войск в непригодное состояние и, наконец, в случае помощи Литовского корпуса (Красной Армии), разоружать советские войска и создавать панику». Другое сообщение о «Гвардии» и так называемых «Диверсантах» было послано в Москву оперативной группой НКГБ СССР, работающей в Литве; они описываются как готовящиеся оказывать вооруженную помощь германским войскам, которые нападут на СССР. НКГБ Литовской ССР намеревался арестовать 24 членов этих организаций и запросил Москву прислать группу «квалифицированных следователей». Интересно, удалось ли это сделать до 22 июня? ^[64]

Не только враждебность населения областей, присоединенных Советским Союзом в 1939 — 1940-х годах, создавала напряженность для Красной Армии. Сказывалось и отсутствие хорошо развитой военной инфраструктуры того типа, который существовал вдоль старой границы. Удовлетворение требований полностью отмобилизованной армии означало улучшение шоссейных и железных дорог, коммуникаций и сооружение аэродромов, полигонов, казарм, ремонтных мастерских, госпиталей, складов, нефтехранилищ и т. д. Ценой огромных расходов, эта работа велась безостановочно в течение 1930-х годов в Киевском и Белорусском особых военных округах, а также на Дальнем Востоке — свидетельством того, что Германия и Япония воспринимались как потенциальные противники. После расширения территорий в 1939–1940 годах советские западные границы отодвинулись на 400 километров. Военная инфраструктура, которую многие годы создавали вдоль старой границы, оказалась потерянной. Пропускная способность дорожной сети требовала увеличения, а железные дороги нуждались в расширении, чтобы соответствовать более широкой русской колее. Хотя существующие сооружения, такие как казармы или склады, могли быть приспособлены для военных нужд, многое должно было быть построено на пустом месте. Самой большой проблемой было полное отсутствие укреплений, подобных известной «Линии Сталина», сооруженной вдоль старой государственной границы.

Вот описание укреплений вдоль этой линии:

Оборонительные операции должны были обеспечить только краткую передышку, необходимую для мобилизации и быстрого перехода к наступлению, в котором противник должен был быть обязательно разбит, его страна оккупирована, а социализм празднует победу. Наступательный дух преобладал в советской военной мысли в 1930-е годы. Это, а так же неспособность советского военного руководства избавиться от уверенности, что начальные фазы следующей войны будут следовать неспешному характеру предыдущих войн, затруднили для Красной Армии решение, как нужно защищать новые территории.

Вопрос, который стоял перед Сталиным и его Генеральным штабом — что делать с существующими укрепрайонами, прикрывающими старую границу, и как и где строить новые оборонительные сооружения на новообретенных западных территориях. Некоторые военные специалисты, такие как Шапошников, ратовали за глубоко эшелонированные укрепления, что означало сохранение старых укреплений для того, чтобы иметь возможность отступить на них перед лицом германского нападения. Этот взгляд был проклятием для Сталина, который не хотел уступать «ни одного вершка» новых земель. И действительно, всецело вдохновляемый желанием продемонстрировать, что Советская держава продвинулась на запад, Сталин настаивал, чтобы оборонительные укрепления в западных районах были сооружены вдоль линии новой границы. Это решение означало, что немецкие наблюдатели имели возможность следить за ходом строительства и засекать слабые места. Но Сталин, пока не грянул гром, никогда не придавал значения военным деталям, которые противоречили его собственным взглядам. Соответственно, было решено закрыть укрепления «Линии Сталина» и перевести их вооружение для использования в новой системе. ^[66]

Что же произошло в действительности? Прежде всего, далеко не все было хорошо и в укрепрайонах первоначальной «Линии Сталина». 11 января 1939 года, незадолго до подписания нацистско-советского пакта о ненападении и секретного протокола, НКВД Украинской ССР информировало Центральный комитет Компартии Украины о плачевном состоянии Киевского УРа: «Из 257 сооружений, имеющихся в районе, только пять готовы к боевому действию. Они состоят в основном из пулеметных огневых позиций, но совершенно не обеспечены специальным оборудованием, таким, как связь, химическая защита, водоснабжение, отопление, освещение и т. д. ‹…›. В 175 из 257 сооружений естественный рельеф (бугры, горы, густой лес, кустарник) ограничивает горизонт обстрела. Передний край долговременной полосы обороны находится всего в 15 км от Киева, что дает возможности обстрела противником Киева, не вторгаясь в укрепрайон ‹…›. Герметические заслонки для пулеметных амбразур датируются 1929-30 гг.» Далее список недостатков продолжается. «Особый отдел Киевского особого военного округа проинформировал командование Киевского ОВО о его небоеспособности, но несмотря на это, ничего не делается», — говорится в заключение. В тот же день подобный рапорт о недостатках в Тираспольском УРе был передан в ЦК Компартии Украины. Первый секретарь Н. С. Хрущев написал на нем следующую резолюцию: «Товарищ Тимошенко. Вопрос очень важный. Надо проверить и обсудить на Военном совете. Хрущев». Но, видимо, указание Хрущева немного значило для Тимошенко, потому что 16 января 1939 года в Киев был послан НКВД УССР третий рапорт по недостаткам в укрепрайонах. На этот раз в рапорте говорилось о Могилев-Ямпольском УРе. Теперь, кроме обычных проблем с проектированием и оборудованием, укрепрайон был раскритикован за нехватку среднего командного состава, особенно артиллеристов. И опять рапорт оканчивался замечанием, что Особый отдел Киевского ОВО представил этот доклад вниманию командующему округом генералу С. К. Тимошенко. Ничего не было сделано. ^[67]

В ноябре 1939 года, после завоевания новых территорий, существующие укрепрайоны были упразднены, их вооружение отправлено на долгосрочное хранение, а персонал переподчинен. Казалось сомнительным, учитывая их плачевное состояние в начале 1939 года, что сохранение старых оборонительных укреплений будет проведено эффективно. И действительно, когда в июле 1941 года отступающие подразделения Красной Армии попытались организовать позиции для обороны в этих укрепрайонах, они обнаружили их заброшенными и заросшими высокой травой и сорняками. ^[68]

Строительство укрепрайонов вдоль новой западной границы началось только в 1940 году. И хотя в марте 1941 года ответственность за программу была возложена на бывшего начальника Генерального штаба Б. М. Шапошникова, выполнить план по сооружению, оборудованию и укомплектованию новых оборонительных районов было невозможно. К началу войны советские войска сумели построить 2500 железобетонных оборудованных огневых позиций, но только 1000 из них была вооружена артиллерией, а в остальных были установлены пулеметы. Когда началась война, эти «изолированные, недостроенные укрепления были захвачены или обойдены в первый же день». ^[69]

Решения, которые привели к этой катастрофе, произросли не просто от довольно туповатого сталинского упрямства не отдавать ни сантиметра советской земли, а от нереалистического планирования советских военных, полагающихся на медленный, размеренный переход от объявления войны к пограничным стычкам, а затем к полной мобилизации вражеских сил. Ко времени, когда советское руководство осознало реальную опасность в германском расположении войск на новых границах и попыталось ускорить строительство новых оборонительных укреплений, а так же вернуть в строй старые УРы, необходимые для глубокой обороны, советская промышленность не могла справиться с заданием по их оснащению. К тому же, Сталин оставался убежденным, что Гитлер не нападет на него в 1941 году.

Глава 5. Финны сражаются: Проскурова делают козлом отпущения

Едва советские договоры о взаимопомощи со всеми тремя Прибалтийскими странами были подписаны, как Сталин решил, что настало время передвинуть северную границу с Финляндией. Тартусский договор с Финляндией 1920 года присудил финнам район Петсамо в Арктике и передвинул границу на Карельском перешейке на расстояние всего в 30 километров от Ленинграда. Опасность для города была очевидной, и Сталин в начале 1938 года начал зондировать готовность финнов согласиться на корректировку границы.

В апреле 1938 года он выбрал Бориса Аркадьевича Рыбкина, легального резидента НКВД в Хельсинки, для ведения секретных переговоров с финскими властями. ^[70] В то время Рыбкин работал в советском представительстве под прикрытием должности второго секретаря по фамилии Борис Ярцев. Заместителем резидента была его жена Зоя Рыбкина, работавшая под «крышей» «Интуриста». В апреле 1938 года они были отозваны в Москву после трехлетней работы в Финляндии, но вечером 7 числа Рыбкин был вызван в Кремль, где Сталин сказал ему о своем выборе. Чтобы облегчить выполнение задания, посол и советник посольства были отозваны в Москву, оставив Рыбкина в качестве временного поверенного в делах. ^[71]

Вяйне Таннер, один из руководителей Финляндии, с которым встречался Рыбкин, описал его как «энергичного, довольно приятного человека», который, как говорилось, «представлял ГПУ ‹…› государственную полицию СССР ‹…› в представительстве». Тот факт, что он был назначен поверенным в делах, «растопило ледок» в отношениях с финнами, которые знали Рыбкина как «секретаря миссии Ярцева». 14 апреля Рыбкин позвонил финскому министру иностранных дел Рудольфу Холсти и договорился о встрече в тот же вечер. Рыбкин сказал Холсти, что недавно получил полное полномочие своего правительства обсудить вопрос улучшения отношений с Финляндией. Правительство было озабочено, — сказал он, — что Германия может напасть на СССР. Одной из возможностей нападения будет высадка войск в Финляндии, за которой последует бросок в сторону Ленинграда. Склонная к политике нейтралитета, будет ли Финляндия противостоять этой германской агрессии или оставит высадку немцев без сопротивления? Во втором случае, советское правительство не будет ждать германского нападения, но войдет в Финляндию и вступит там с ними в бой. Если, напротив, финны планируют оказать им сопротивление, Советский Союз окажет экономическую и военную помощь и гарантирует вывести войска после войны. После дальнейшего обсуждения министр иностранных дел сказал, что ему необходимо получить согласие правительства для переговоров. ^[72]

В июне Рыбкин встретился с финским премьер-министром А. К. Каяндером, заявив ему, что если Финляндия гарантирует, что не разрешит Германии иметь там баз, то Советское государство поможет Финляндии защитить себя от германского нападения. Когда Каяндер стал настаивать на расширении финско-советской торговли, Рыбкин ответил, что торговля должна будет подождать до заключения политических соглашений — необходимы финские гарантии, но какие, Рыбкин не конкретизировал. После этого Каяндер попросил члена комитета по иностранным делам правительства Таннера встретиться с Рыбкиным и попытаться уточнить советские предложения, которые все еще оставались секретными даже для советского посла и его штата. Соответственно, 30 июня Таннер встретился с Рыбкиным и попросил конкретизировать предложение. Когда они встретились снова 5 августа, Рыбкин ничего не сообщил, но высказал предположение, что может, было бы лучше перенести переговоры в Москву. Удивленный Таннер заметил, что это может привлечь внимание, и, соответственно, затруднит соблюдение секретности. Они снова встретились 10 августа, но у Рыбкина так и не было никаких предложений. Министр Каяндер посоветовал Таннеру сказать Рыбкину: «Финляндия всегда будет придерживаться политики нейтралитета северных стран; Финляндия ‹…› никогда не разрешит ни нарушения финской территориальной целостности, ни, соответственно, захвата любой великой державой плацдарма в Финляндии для нападения на Советский Союз». Таннер выполнил инструкцию Каяндера, но Рыбкин вновь заговорил о переносе переговоров в Москву. Затем 18 августа Рыбкин зачитал Таннеру заявление на «довольно слабом немецком языке». По существу, в нем говорилось, что СССР будет удовлетворен получением письменного соглашения, в котором говорится, что Финляндия готова отразить возможное нападение, и с этой целью принять советскую военную помощь. Советский Союз изъявит согласие на укрепление Аландских островов, если будет допущен принять участие в вооружении укреплений и проведении наблюдения за их использованием. Он готов гарантировать неприкосновенность Финляндии в пределах существующих границ, прежде всего, морских. В случае необходимости, Советский Союз окажет помощь Финляндии силой оружия. Москва «также одобрит исключительно выгодный торговый договор». ^[73]

В течение октября Рыбкин вел дополнительные переговоры с министром Холсти и получил от него чрезвычайно отрицательный ответ в письменном виде. По словам Таннера, это вызывало у Рыбкина только пожимание плечами, который заявил, что он сам «просто неопытный молодой секретарь». Последней попыткой Рыбкина была беседа с исполняющим обязанности министра иностранных дел Вяйно Войонмаа-Холсти покинул правительство 16 ноября. Когда Рыбкин продолжил настаивать на переносе переговоров в Москву, Войонмаа согласился на посещение делегацией Москвы в декабре 1938 года, использовав в качестве предлога торжественное открытие нового здания финского посольства. Рыбкин вернулся в Москву; его последним выступлением в этой драме было заявление финнам, что они «будут иметь возможность встретиться с высокопоставленным должностным лицом советского правительства». Этим «лицом» оказался нарком внешней торговли Анастас Микоян. Было похоже, что Наркомат иностранных дел ничего не знал о целях делегации, кроме открытия нового здания посольства. В результате, посол Финляндии в Москве А. С. Юрьо-Коскинен удалился и не принимал участия в переговорах, которые проходили в кабинете Микояна. На этих переговорах, проходивших 7 декабря, поднимались те же вопросы, которые вел в Хельсинки Рыбкин-Ярцев, и никакого соглашения достигнуто не было. ^[74]

Так закончилась авантюра Бориса Рыбкина в секретной дипломатии. Когда началась Зимняя война, он вернулся в Москву, где получил назначение начальником отделения Пятого отдела (внешней разведки) Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР. В феврале 1941 года Рыбкин был назначен начальником отдела теперь уже Первого управления вновь созданного Народного комиссариата государственной безопасности (НКГБ). В сентябре 1941 года направлен резидентом в Стокгольм, на этот раз под прикрытием советника посольства Бориса Ярцева. ^[75] Некоторые историки считают, что предложения, которые он продвигал, были на самом деле выдвигаемы Сталиным, как возможность улучшить оборону Ленинграда, не навязывая финнам неприемлемых условий. Однако, зная подход Сталина к переговорам такого типа, это кажется маловероятным. Скорее Сталин мог использовать трюк с Рыбкиным-Ярцевым для того, чтобы изучить позицию и отношения Финляндии без раскрытия своих конечных требований.

Однако до марта 1939 года советские руководители, действуя на этот раз по дипломатическим каналам, просили финнов сдать в аренду несколько островов в Финском заливе, «как защитных постов на подступах к Ленинграду». Финны отказали, ссылаясь на свой нейтралитет. Новый нарком иностранных дел В. М. Молотов вновь поднял этот вопрос 7 октября, предложив представителям Финляндии и СССР встретиться в Москве, чтобы продолжить переговоры. 9 октября финны заявили, что они направят в Москву финского посланника в Швеции Ю. К. Паасикиви. Ему будут даны полномочия обсуждать только передачу островов в Финском заливе в обмен на территориальные компенсации в других местах. Во время этой встречи и последовавших переговоров стало ясно, что минимальная позиция Сталина перекрывала все, что обсуждалось ранее, включая те переговоры, которые велись с Рыбкиным-Ярцевым. Требования Сталина включали использование острова Ханко как советской базы, передачи некоторых островов в Финском заливе и передвижения границы на Карельском перешейке на север. Эти требования были отвергнуты финским правительством. Обсуждения спорадически велись какое-то время, но 13 ноября финская делегация вернулась в Хельсинки. ^[76]

В своих мемуарах маршал К. А. Мерецков, назначенный командующим войсками Ленинградского военного округа в феврале 1939 года, вспоминает свой визит в Москву к наркому обороны Ворошилову, который предложил ему оценить округ, как возможный театр военных действий. Это может указывать на то, что Сталин уже тогда рассматривал использование против финнов военной силы. Мерецков нашел оперативные планы округа устаревшими, а его инфраструктуру не отвечающей требованиям. Он также заявил, что отсутствуют разведданные по «линии Маннергейма» — финским оборонительным сооружениям на Карельском перешейке — странное заключение, так как огневые позиции этой линии были спроектированы иностранными специалистами и напоминали элементы французских оборонительных сооружений. Рекомендациями Мерецкова, которые поддержал первый секретарь Ленинградского обкома партии и член Политбюро А. А. Жданов, было предпринять большие усилия для постройки новых дорог, аэродромов и укреплений. Когда стало ясно, что финны не собираются уступать советским требованиям и что война стала возможной, начальник Генштаба Б. М. Шапошников предсказал, что финнов будет нелегко победить, и рекомендовал, чтобы фронт был создан таким, чтобы смог прорвать «линию Маннергейма» — при необходимости, до самых Хельсинки. По каким-то непонятным до сих пор причинам, Сталин отверг его совет и передал всю операцию в руки Жданова, Мерецкова и Ленинградского военного округа. Оперативный план, разработанный Мерецковым, включал в себя прямое наступление на «линию Маннергейма» 7-й армией ЛенВО, в то время как 8-я армия будет наступать к северо-востоку от Ладожского озера в попытке окружить линию. Мерецков полагал, что ему удастся сломить финское сопротивление за 12–15 дней. ^[77]

Как сообщило агентство ТАСС, 26 ноября финская артиллерия открыла огонь по советским пограничникам. Предположительно, было выпущено семь снарядов и, как было заявлено, «убито три рядовых и один младший командир Красной Армии, ранено семь рядовых и двое из командного состава». Советское правительство заявило протест, потребовав, чтобы финны отвели свои войска на расстояние 20–25 километров от границы. «Финны расследовали инцидент и выяснили, что финские пограничники слышали семь выстрелов и наблюдали разрывы снарядов на деревенской площади советской деревни, — писал один историк. — Пограничники решили, что орудие или орудия, которые произвели семь выстрелов, находились где-то в полутора километрах от места, где разорвались снаряды». Никакой финской артиллерии в данном районе не находилось. Если финский доклад является точным, то так называемый артиллерийский обстрел должен являться подготовленной советской провокацией. Так это или нет, но финская информация была передана советской стороне, которая ответила, обвинив финское правительство в совершении недружеского акта против СССР. Обвинение освободило советское правительство от обязательств по договору о ненападении между двумя странами. Теперь война могла начаться, что и произошло 30 ноября неожиданным советским нападением. ^[78]

Между тем, на советской стороне были подготовлены уже другие мероприятия. 10 ноября 1939 года Отто Куусинен, эмигрировавший в СССР бывший руководитель Коммунистической партии Финляндии и член Президиума Исполкома Коминтерна, встречался со Сталиным «относительно финских дел». ^[79] Очевидно, на основании решений, достигнутых во время их бесед, 13 ноября Куусинен написал Арво Туоминену, генеральному секретарю Коммунистической партии Финляндии, который в то время жил в эмиграции в Швеции, предписывая ему как можно скорее прибыть в Москву. Как позднее писал Вяйно Таннер, Куусинен сообщил Туоминену, что «было необходимо прибегнуть к более сильным мерам в отношении Финляндии ‹…› того рода, какого финская Коммунистическая партия давно ожидала, и что Туоминен найдет, что его ожидает задание, которое сделает его очень счастливым». ^[80] Туоминен, отношение которого к Москве во время эмиграции очень изменилось, ответил 17 ноября, что он не может приехать. В скором времени он получил приказ из советской миссии в Стокгольме немедленно выезжать в Москву. Так как это не произвело никакого эффекта, то 21 ноября из Москвы прибыл курьер с письмом из Политбюро, в котором приказывалось вылететь на следующий день на московском самолете. Курьер сообщил, что создается финское «народное правительство», состоящее из финских эмигрантов, живущих в Советском Союзе. Куусинен будет президентом, а он — премьер-министром. Туоминен все равно отказался. Тем не менее, согласно коммюнике ТАСС от 1 декабря 1939 года в маленьком городке Териоки ‹с 1948 года Зеленогорск› на советско-финской границе была создана Финская Демократическая Республика (ФДР). ^[81]

2 декабря Москва объявила о заключении договора между ФДР и СССР, в соответствии с которым ФДР гарантировала СССР все, что тот требовал, и даже больше. Финские социал-демократы и другие политические партии полностью отвергали «марионеточное правительство Куусинена». ^[82] Почему Сталин создал ФДР? Было ли это просто намерением успокоить Лигу Наций заявлением, что это Финская Демократическая Республика попросила Советский Союз прийти ей на помощь? Если так, то оно не сработало, и 14 декабря СССР был единогласно исключен из Лиги Наций. Действительно ли Сталин верил — как сказал Вяйно Таннер, — что это будет простой прогулкой до Хельсинки, «где ‹…› русские войска будут радостно приветствоваться как освободители»? ^[83]

В соответствии с планом Мерецкова, 7-я армия двигалась на север против жесткого финского сопротивления. Вся финская пограничная охраняемая территория была сильно заминирована, укреплена и защищена; Красная Армия не могла сравниться с тепло одетыми, вооруженными автоматами «Суоми» финнами. Главные силы 7-й армии не смогли подойти к «линии Маннергейма» до 12 декабря. Этот укрепленный район начали строить в 1920-е годы, затем темп работ снизился и возобновился только в конце 1930-х. К лету 1939 года тысячи добровольцев приняли участие в строительстве. Говорят, что название «Маннергейм» было дано району иностранными журналистами, которым эту линию показали осенью 1939 года. Перекрывая весь Карельский перешеек, от Ладожского озера до Финского залива, она в большой степени опиралась на естественные преграды — реки и озера. Ее глубина достигала девяноста километров. Железобетонные огневые позиции были двухэтажными, артиллерийские и пулеметные амбразуры, так же как потолки и крыши, были покрыты броневыми плитами. Окруженная болотистой и густо заросшей лесом местностью, «линия Маннергейма» была буквально непреодолима для пехоты и бронетехники. Это явилось причиной отсутствия продвижения 7-й армии, в то время как 9-я армия, предполагавшая наступать на центральную Финляндию, оказалась в непроходимых лесах, преследуемая финскими лыжными отрядами, — причем некоторые ее подразделения, такие как 44-я стрелковая дивизия, были полностью окружены. Остаткам дивизии удалось уйти к советской границе, бросив вооружение и снаряжение. Некоторые наблюдатели оценивают советские потери начала декабря в 25 000 убитых.

Образ отважной Финляндии, противостоящий советскому колоссу, пробудил гражданские чувства на Западе, и хотя усилия навербовать добровольцев сражаться за Финляндию были равны нулю, имидж СССР сильно поблек во всем мире. Но, что хуже, подвергнув свою армию таким унизительным поражениям, Сталин дал оружие Гитлеру и его генералам, чье мнение о Красной Армии сформировалось на опыте Зимней войны. ^[84]

[55] Степашин «Органы», кн. 1, 110–111.

[56] Степашин «Органы», кн. 1, 112–113.

[57] Степашин «Органы», кн. 1, 123–126.

[58] Яковлев, «1941 год», кн. 1, 31.

[59] Яковлев, «1941 год», кн. 42–43,44-45.

[60] Яковлев, «1941 год», кн. 177–180.

[61] Степашин «Органы», кн. 2, 79–81.

[62] Степашин «Органы», кн. 2, 133–134.

[63] Степашин «Органы», кн. 2, 144–146.

[64] Степашин «Органы», кн. 2, 162–163, 218–219.

[66] John Erickson, «The Road to Stalingrad: Stalin's War with Germany» (New Haven, 1999)/ 68.

[67] Степашин «Органы», кн. 1, 22–28, 31–35.

[68] Tarleton, «Bolsheviks», 345.

[69] Tarleton, «Bolsheviks», 305–305.

[70] Л.А. Безыменский «Советская разведка перед войной», «Вопросы истории», № 9, 1996, 85.

[71] Е.М. Примаков и В.А. Кирпиченко «Очерки истории российской внешней разведки» (М. 1997), т. 3, 297–298.

[72] Vaino Tanner «The Winter War: Finland against Russia, 1939–1940» (Stanford, 1957), vol. 3, 3–5.

[73] Vaino Tanner «The Winter War: Finland against Russia, 1939–1940» (Stanford, 1957), vol. 3, 8–9. Аланские острова находятся в устье Ботнического залива между Финляндией и Швецией. Российская империя получила контроль над ними в 1809 году, Швеция недолго оккупировала их после русской революции, а в 1921 году Лига Наций отдала их Финляндии на условии, что они будут демилитаризованы. Позиция Москвы, что они согласятся на постройку укреплений Финляндией, если они также будут в этом участвовать, стало спорным. Так как Финляндия и Швеция имели совместные планы на острова.

[74] Vaino Tanner «The Winter War: Finland against Russia, 1939–1940» (Stanford, 1957), vol. 3, 12–13.

[75] А. Колпакиди и Д. Прохоров, «Внешняя разведка России» (М. 2001), 341–342.

[76] Таппег «Winter War», 28–32, 76–80.

[77] Таппег «Winter War», 28–32, 84–88.

[78] William J. Spahr, «Stalin's Lieutenants: A Study of Command under Duress» (Novato, 1997), 221–223.

[79] Ivo Banac, ed., «The Diary of Georgi Dimitrov» (New Haven, 2003), 121.

[80] Tanner «Winter War», 104–105.

[81] Tanner «Winter War», 105. См. так же М.Ю. Мягков, «Мировые войны XX века» (М. 2002), кн. 4, 160.

[82] Tanner «Winter War», 105–106.

[83] Tanner «Winter War», 104.

[84] Spahr, «Stalin's Lieutenants», 224; А.И. Грибковидр. «История Ордена Ленина Ленинградского военного округа» (М. 1974), 150–154; http://www.mannerheim.fi/10_ylip/e_mlinja.htm (accessed October 17, 2004); В.А. Золотарев и Севостьянов и др. «Великая Отечественная война, 1941–1945» (М. 1998), кн.1, 33.