Она наклонилась ко мне, и ее раскрытая сумочка соскользнула на пол. Я почувствовал вязкий приторный запах — флакончик с духами вывалился из сумки. Я поднял его и заткнул пробкой.
— Твои новые духи, дорогая,— сказал я.— Немножко еще осталось.— Я потянул носом воздух.— В машине теперь будет пахнуть, как в публичном доме.
Она взглянула на флакончик, и слезы снова полились из ее глаз.
— Зачем же плакать,— сказал я.— Я куплю тебе такие духи.
— Они мне не нравятся,— сказал она.— Отвратительные духи. Мне не надо больше таких духов.
Я закурил сигарету.
— Так выбрось их.
— Нет, это было бы расточительно.
Все еще плача, она снова подушила за ушами. Я расхохотался: никогда еще, кажется, не была она столь нелогична, столь вздорна, столь женственна и… столь обворожительно-мила, как в это чудесное июньское утро. Я поцеловал ее.
— Попудрись, и мы поедем,— сказал я.— Чудно́, но порой мне кажется, что ты вовсе мне не жена.
— Что ты хочешь этим сказать?
К моему изумлению, она как будто рассердилась.
— Я хотел сделать тебе комплимент.
Она открыла пудреницу.
— Довольно странный комплимент,— сказала она.— У тебя очень странная манера выражаться.
Я крепче прижал ее к себе. Она высвободилась.
— Нас могут увидеть,— сказала она.
— Но ведь ты же моя жена.
— Ты, кажется, этого не чувствуешь. Ты только что в этом признался.
— Забудем это,— сказал я.— Это не имеет значения.
Она смахнула пылинку с платья.
— Правильно,— сказала она,— это не имеет значения.
Она продолжала пудриться. Теперь я видел перед собой светскую маску — лицо молодой дамы, которая посещает церковь и ездит на приемы. Трудно было поверить, что в этих больших карих глазах могли когда-нибудь стоять слезы.
Кончив пудриться, она снова взяла флакончик с духами. Она подняла его вверх и посмотрела на свет: на дне оставалось еще немного духов. Она отвернулась от меня и, оттянув ворот платья, вылила остаток духов в ложбинку между грудей. Я смотрел на нее и не испытывал больше нежности к ней. Без всякой видимой причины она вдруг отдалилась от меня. Ее тело было по-прежнему здесь, рядом со мной, так же как безоблачно-синее небо по-прежнему было у нас над головой, но я был нужен ей сейчас не больше, чем небу; она ушла куда-то от меня.
Мы уже ехали по Тополевому шоссе, когда она наконец нарушила молчание. Глядя в сторону, она сказала:
— Будь добр, не забывай, что ты в обществе, хоть на этот раз.
— Что ты хочешь этим сказать, черт побери?!
— Общайся, не разговаривай все время с папой о делах. И не волочись за этой Хэксли.
— Хаксли,— поправил я.— Кстати, я понятия не имел, что она будет там.
— Ну конечно, если бы ты знал, то поскакал бы туда со всех ног, не так ли?