— Давно ты такой?
— С сорок третьего.
— Чего? — Баки смешно округлил глаза, но потом поморщился, как от головной боли и уперся лбом Стиву в плечо. — Сейчас мы придем, я выпью цикория, и ты мне все расскажешь.
— Цикорий пить не обязательно. В этом времени мы вполне можем себе позволить настоящий кофе.
— Хоть что-то изменилось к лучшему. Вопрос о роде моих занятий, похоже, встал ребром. Вряд ли докеры могут себе позволить кофе, в каком бы времени они ни проснулись.
— Мы работаем на правительство, — ответил Стив, и тут двери лифта открылись. — Мы — супергерои.
Выражение лица Баки было бесценно, и Стив бы порадовался яркой смене эмоций, если бы обнимал сейчас своего Баки, ту хмурую его версию, которую так жадно целовал сегодня утром, стараясь хоть немного успокоить перед чертовыми экспериментами. Этот Баки был так же далек от себя утреннего, как Стив, которого он помнил, от теперешнего Капитана Америки.
— Эй, Кэп, все в порядке? — Наташа обеспокоенно поднялась из кресла, стоило дверям лифта закрыться у них за спинами. — Что-то вы рано.
— Вот кто здесь с приставкой «супер», — сказал Баки, разглядывая Наташу.
— Кто ты и что сделал с нашим хмурым Барнсом? — ухмыльнулась та. — Кэп?
— Это Баки, Таш. Он помнит себя только до сорок третьего, спасибо гению Тони Старка.
— Неожиданно, — Наташа отошла на несколько шагов, чтобы оценить композицию издалека. — По-моему, у тебя не только с памятью не в порядке, — сказала она Баки, наблюдая, как тот держится за живот бионической рукой, пока Стив пересаживает его на диван.
— Я в полном порядке, мэм.
— Знакомое словечко, — отозвалась Наташа. — Кэп у нас тоже мэмкал, пока не освоился. Пойду принесу сока. Тебе яблочный или апельсиновый?
— Стив сказал, у вас тут водится всамделишный кофе. Мне бы его, мэм. Если не затруднит.
Наташа хмыкнула и ответила, направляясь к кухне:
— Надо же, сколько вежливых слов за раз. Сколько вообще СЛОВ! Ради такого я даже капучинатор включу, не поленюсь.
— Капу… что? — спросил Баки.
— Такая трубочка, которая взбивает молоко в пену, — вздохнул Стив. — Как ты себя чувствуешь?
— Как будто сплю и не могу проснуться. А мы с тобой… правда, Стив? Ты со мной вот с таким, — он поднял свою металлическую руку на уровень глаз и принялся ее рассматривать. — Черт, я столько времени потерял. Где я был семьдесят лет?
— В плену. А я в коме.
— Веселое у нас будущее. Ну, теперь у меня хотя бы есть оправдание прое… гм… упущенному времени. С тобой.
Баки окинул Стива ласкающим, каким-то очень нежным взглядом, любуясь так искренне и открыто, что у Стива закололо в груди. Он вдруг подумал, а как часто Баки в этом времени смотрел на него — так? Только исподтишка, будто он что-то украл. Чертова ГИДРА, отнявшая у них столько времени и едва не отнявшая друг друга, стала вдруг еще ненавистнее.
— Мы будем жить еще очень долго. Наверстаем.
Баки улыбнулся ему тепло и немного грустно, будто до конца не верил, что это возможно, будто не мог переварить всего того, что сыпалось на его бедную голову, и Стив вдруг отчетливо вспомнил свои мысли о Баки тогда, в сорок третьем, после плена. Он вспомнил, как глядел на его измученное лицо, худые плечи, и явственно чувствовал надлом, какую-то кровоточащую язву, появившуюся там, в лабораториях. Ему иногда казалось, что стоит отвести глаза, и Баки не станет. Он сделает с собой что-то страшное, не вынесет, не сможет пережить все то, что с ним сотворили.
И тогда он сам себя назначал с ним в караул, часами сидел рядом с ним и говорил, говорил обо всякой ерунде, вспоминал прошлое, полуголодную юность, родителей, сестер Баки. Лишь бы не молчать, лишь бы не оставлять Баки одного с собой, вытянуть из него всю боль, заполнить светом, теплом, собой. Если он знал, если бы он только знал, насколько на самом деле был нужен, и как именно нужен, он не колебался бы ни минуты. Теперь оставалось лишь удивляться собственной слепоте.
— Кофе, — Наташа выдернула Стива из невеселых мыслей, оттянула внимание Баки на себя. — Что будете делать?
— Позвоню Ксавьеру для начала, — ответил Стив. — Если он помог один раз, может, у него получится снова.
— А если нет? — Наташа пристально следила за тем, как Баки обнюхивает чашку, блаженно прикрыв глаза, и делает первый глоток.
— Не знаю. Я не знаю, Наташа.