Южное открытие, произведенное летающим человеком, или Французский Дедал: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Значит ли это, что у вас нет изящных искусств, вроде живописи, скульптуры, музыки, поэзии?

— Мы пренебрегаем живописью. Наши картины — это наши красивые мужчины и прекрасные женщины, которых мы повседневно видим. Если бы род человеческий был уничтожен и один единственный сохранившийся индивид был бы осужден на вечно одинокую жизнь на земле, то мы нашли бы простительным, если бы он занялся живописью и скульптурой, чтобы смягчить одиночество посредством обманчивых образов. Может быть, мы также захотели бы иметь изображения своих близких, если бы, как вы, на целые годы покидали свое отечество для путешествий. Но при наших порядках скульптура и живопись были бы только ребячеством. Мы гораздо выше ценим необходимые ремесла, чем эти бесполезные искусства. Тем не менее у нас есть несколько художников. Их мало и они занимаются увековечением прекрасных поступков наших добродетельнейших граждан. Их картины предназначаются для украшения жилищ тех старцев, которые совершили эти поступки. Что касается музыки, то, как я вам уже сказал, она у нас существует. Слушать усовершенствованные звуки человеческого голоса, воспевать великих людей, свои удовольствия и любовь — это одна из прелестей жизни. Поэзия — это сестра музыки, более одухотворенный и гармоничный способ изложения. Мы применяем ее, однако, лишь к радостным сюжетам. Она выглядит нелепо при трагических сюжетах и просто вредна в сюжетах поучительных. Словом, у нас только три рода поэтических произведений: произведения, прославляющие действия героев, благодетелей человечества, о которых можно говорить только с энтузиазмом, произведения, называемые одами, и, наконец, песни. Всякое сочинение другого рода запрещается излагать стихами.

— Есть ли у вас танцы?

— Я уже сказал вам, что у нас развито танцовальное искусство так же, как и родственное ему искусство — музыка. В наших танцах есть даже драматический элемент, однако не столько в целях подражания действиям, сколько для придания изящества движениям. Изящество является у нас главной частью воспитания, особенно для женщин. Именно в этом мы и позволяем себе роскошь, как это и подобает счастливой и свободной нации.

— Вы преисполняете меня восхищением, славный смертный. Каждое ваше слово является для меня лучом света. Патагонцы, с которыми мы имеем честь состоять в родстве через наших матерей, правы, восхваляя вашу мудрость; я могу вас заверить, что по возвращении в наше отечество мы установим там все ваши обычаи. У вас, значит, нет и не может быть других искусств, кроме приятных, служащих к благу людей? У вас нет ни процессов, ни судей, ни уголовных законов, ни преступлений?..

— Всеми этими преимуществами мы обязаны равенству. Отнимите этот небесный дар природы, отвергнутый северными народами, и у нас появятся через некоторое время все пороки так же, как это имело место в другом полушарии.

— Есть у вас врачи?

— Нет, эта опасная и основанная на догадках наука изгнана у нас, наряду с магией и суеверием. Врачи бывают нужны только порочным нациям, страдающим от излишеств. Однако хирург у нас в почете. Мы называем его — воссоздатель человека или прогоняющий смерть. Самое название это указывает на все значение, которое мы придаем его божественной науке. Почетом у нас пользуется лишь то, что достоверно и полезно.

— Сообщите мне, прошу вас, сын мудрейшего и почтеннейшего из старцев, о ваших взглядах на сущность морали.

— Они очень просты. Удаляйте все неприятные ощущения; используйте все, что законно доставляет удовольствие, не слишком расслабляя и не пресыщая органы[29]. Мы придерживаемся принципа, гласящего, что единственная цель общества — это создать для людей условия более приятной совместной жизни. Не думайте, будто эти принципы ведут к изнеженности. Ведь, прежде всего, самый труд, которым мы все обязаны заниматься, но не сверх меры, укрепляет нас. Игры также имеют целью сделать наши члены гибкими и предупредить апатию, характерную для дикарей. Мы даже упражняемся в военном искусстве, потому что на нас могут напасть; особенно мы заботимся о том, чтобы нашим молодым людям был незнаком страх смерти. Для этого мы убеждаем их в том, что, хотя все существа, происходящие от земли и солнца, образуют по видимости обособленных индивидов, тем не менее, они не отделены друг от друга. Все они взаимно связаны, и смерть только меняет их место, с тем чтобы они впоследствии получили иное существование. Мы, правда, не сохраняем памяти о наших прежних превращениях. Это невозможно вследствие разложения органов памяти. Но что же из того? Достаточно ощущать свое нынешнее существование и чувствовать его целостность посредством памяти и предвидения. Этого вполне достаточно. Память о почти бесконечном множестве предшествующих наших существований только засорила бы наш мозг, перегрузила бы его и помешала бы внимательному отношению к окружающим вещам. Такая память убила бы детей, сделав их слишком рассудительными. Она увековечила бы злобные чувства и раздоры у порочных наций и т. д. Мудрая природа не хотела этого. Аналогия, однако, нам показывает, что мы подвергаемся лишь разложению на составные части. Так оно и должно быть. Растения разлагаются и воспроизводятся вновь. Каждое животное черпает жизнь из тех же источников, образуясь из того же разума и той же материи и являясь, следовательно, столь же вечным, как сама первопричина, вечным вопреки смерти планет и солнц, потому что смерть этих великих существ столь же не является уничтожением, как и наша смерть, как и смерть растений. Вот какие принципы мы внушаем нашей молодежи, которая поэтому предана общественным интересам до такой степени, что с радостью готова жертвовать жизнью, так как уверена, что тотчас возродится после разложения своего тела и, таким образом, вечно будет жить в этой прекрасной стране. Мы тщательно заботимся о быстрейшем разложении тел умерших, рассматривая самый быстрый способ как самый благочестивый. Мы сжигаем трупы. Погребение в землю задерживает их разложение. Бальзамирование является святотатством. Если бы у нас были преступники, то бальзамирование было бы тем ужасным бесчестием, которым их заклеймили бы.

— Эта точка зрения прямо противоположна европейской, — сказал Германтин, — но она мне кажется более мудрой.

— Наша молодежь, таким образом, нисколько не боится смерти и может выставить превосходных солдат, если на нас когда-либо нападут честолюбивые европейцы. Кроме того, мы воздаем нашим покойникам великие почести и долго сохраняем о них память, передавая их имена из поколения в поколение вместе с описанием их наиболее прекрасных и замечательных поступков.

Но возвратимся к вопросу о нашей морали. Она состоит только в том, чтобы стараться достигнуть счастья наиболее коротким и наиболее легким путем. И так как ничем не сдерживаемое сладострастие имело бы неблагоприятные последствия, то вы сами можете понять, что мы не идем по этой линии. Мы знаем, что воздержание, возбуждая, если так можно выразиться, голод, усиливает в дальнейшем наслаждение. Поэтому у нас предписывается и воздержание. В наших наслаждениях также имеется порядок и мера: мы никогда не доводим их до полного пресыщения. Но что особенно укрепляет у нас здравую мораль, так это то, что вопросы морали не предоставлены прихоти частных лиц, как это, судя по вашим словам, происходит в Европе. Благодаря нашему равенству и нашей общности ходячая мораль единообразна и публична. Мы коллективно практикуем добродетель и коллективно отвергаем порок. Лень, беспечность, излишества — все это немыслимо у нас. Никакой человек не объедается доотвалу в присутствии своих сограждан, а наедается лишь досыта. У нас поэтому не имеется больше обжор, которых на других островах этого полушария можно легко узнать по их воспаленным ртам и цвету лица. Мужчина не станет предаваться разврату со своей собственной женой. В кругу своих собратьев, выполняющих свою работу, каждый не преминет поступить так же. Никто не станет лодырничать в стране, в которой все одновременно заняты делом, и т. д.

Таким образом, сохранение добрых нравов обеспечено у нас навсегда. По нашим занятиям и нашим развлечениям вы видите, что нравы у нас очень мягкие. Повторяю, равенство подрубает корни всех пороков; нет больше ни воров, ни убийц, ни лентяев, ни развратителей. Так как у народа равных насмешки и издевательства могли бы вызвать плохие последствия, то они запрещены. Всякий мегапатагонец, обязан отказаться от этого жалкого средства проявления своих умственных способностей. Среди нас, наоборот, господствует тон доброты и порядочности. Истина здесь так почитается, что никто не позволит себе ни малейшей лжи, даже в шутку, с намерением сделать приятный сюрприз. Из наших уст исходит только то, что соответствует действительности. Неистинное, нелепый вымысел и аллегории недостойны старшего сына природы. Это одна из причин, почему у нас изгнаны комедии и всякие драматические представления, которые тоже достойны лишь поверхностных европейцев.

— Есть у вас профессиональные литераторы?

— У нас есть мудрые люда, философы, посвящающие часы своего досуга составлению развлекательных и поучительных рассказов о происшествиях, имевших место у нас или у соседних наций. Чтение этих произведений составляет часть общественных развлечений. Этих сочинителей у нас называют воссоздателями разума; это означает, что они пользуются большим почетом. Но они, как и все другие, посвящают четыре часа ежедневному труду, и еще не было случая, чтобы кто-нибудь из них пытался от этого уклониться. Напротив, это лучшие и усерднейшие из граждан^{38}.

Так как надлежит приводить имена полезных людей, чтобы прославлять их по заслугам, то я сообщу вам вкратце сведения о наших главных писателях. Первый и самый трудолюбивый — это великий Эрагун^{39}, автор эпической поэмы, в которой величие поэзии соединяется с красотой мысли и с возвышенностью принципов. Проявляемая им в этом шедевре эрудиция поистине колоссальна. Он одновременно является превосходным моралистом, глубокомысленным физиком, великим метафизиком, астрономом, химиком, географом, музыкантом. Видно, что он прекрасно знаком со всеми искусствами и ремеслами. Он владеет также невероятным количеством древних и новых языков. Обычаи всех народов вселенной он знает так, как будто бы жил среди каждого из них. Объясняется это тем, что он очень внимательно расспрашивал людей, потерпевших кораблекрушение у наших берегов. В общем, его поэма — океан учености и просвещенности. От нее нельзя оторваться, не дочитав до конца. Сюжет этой чудесной поэмы — Патагониада^{40}, или установление наших нынешних порядков. Божественный автор сумел правильно угадать мотивы их установления, а также встречавшиеся препятствия и способы их преодоления и прекрасно изложил все это. Особенно он заставляет восхищаться великим Хирнегом, нашим первым законодателем и его соратниками, Нойиташом, бессмертным Иллюсом, мудрым Йенромом, храбрым Норибом, разными Иснаромномами, Эдноками^{41} и многими другими знаменитыми гражданами, посвятившими себя тогда служению общественному благу.

Другой знаменитый писатель — скромный наивный Аузорюд^{42}, автор величественных од и песен, волнующих сердце своей наивностью и трогательной простотой.

Элегантный и тонкий Одраф^{43} придал нашему языку такую мягкость и гармоничность, которая раньше была неведома в области легкой поэзии. В этом ему блестяще содействует в стихах и особенно в прозе лучший стилист среди наших писателей, неподражаемый Йердукюд^{44}.

Я не стану говорить вам об Амоте^{45}, Летномраме^{46}, Прагале^{47}, Рембала^{48}, Ордиде^{49}, Нойиберке^{50}, ни о двух малоизвестных писателях, которых мы только что потеряли — Ретьлове^{51} и Оссуре^{52}. Все эти авторы, хотя и не без заслуг, однако далеко уступают первым из мною перечисленных.

У нас есть также превосходные критики, произведения коих блещут вкусом и беспристрастием; ими наслаждается наша одаренная нация, которой нравятся справедливые оценки важнейшего таланта, приближающего человека к его божественному родителю — солнцу и даже к отцу солнца. Из наших критиков назову Норерфа^{53}, Езорга^{54}, преподавшего нам мудрые советы о воспитании женщин, которым мы и следуем, а также Уйаура^{55}. К ним я присоединяю двух других, менее знаменитых, потому что у них меньше вкуса и беспристрастия, — Оретоса^{56} и Йенетнофа^{57}. Но я должен специально остановиться на том достойном человеке, который дал оценку нашим писателям за три века с такой мудростью, справедливостью и беспристрастием, что привел в восхищение все честные сердца. Этот человек — почтенный старец, Нестор литературы, образец, достойный подражания. Все его многочисленные произведения любого жанра являются шедеврами. Даже среди вас он славится своей правдивостью, чистотой своих нравов и воззрений. Он никогда не скрывал своих чувств, и, полный почтения к солнцу и отцу солнца, говорил о них всегда в соответствии с доктриной мудрых старцев. Этот божественный человек, имени которого я не могу произносить без умиления, называется Етабас^{58}. Его книга стала у нас настольной. В ней проставляются великие познания наших мудрецов. О великих людях говорится там с почтением и восхищением, которого они достойны. Упоминается там также о некоторых мелких писателях, но лишь кратко и только для того, чтобы обеспечить им бессмертие и этим вознаградить их не столько за их заслуги, сколько за их трудолюбие. Автор не позабыл никого, достойного упоминания. Он не поместил в своей книге лиц, не являющихся литераторами, только потому что они его знакомые. Так как среди нас нет знатных, то он не запятнал своей книги низким угодничеством. И так как у нас нет сект, то он не ставил себе целью очернить таланты своих врагов. В общем он сумел создать книгу, кажущуюся на первый взгляд очень жалкой, но на самом деле являющуюся священным храмом, в котором нация в последующие века будет внимать прославлению истинных заслуг.

— Счастливые мегапатагонцы! — вскричал Германтин. — Ах, как счастлив был бы мой почтенный дед повидаться и побеседовать с вами! Он особенно был бы восхищен тем, что вы являетесь антиподами его страны в моральном отношении еще больше, чем по своему положению на земном шаре!.. Но мы вскоре его порадуем, рассказав все то, что узнали от вас. Не то, чтобы нашему почтенному деду не были известны столь же прекрасные принципы, как ваши, мудрейшие мегапатагонцы. Он принес в ваше полушарие, которое теперь стало и нашим, религию, которая проповедует равенство и братство, превращает их в закон и объявляет, что без человеколюбия, т. е. без той добродетели, благодаря которой мы любим наших братьев, и они становятся нам дороги, мы были бы низкими и несчастными существами. Все предписания этой религии имеют целью бескорыстие, чистоту нравов и благодетельную скромность. Она предает проклятию всех крупных собственников. Она запрещает называть кого бы то ни было своим господином, исходя из того принципа, что все мы одинаково являемся детьми бога. Она предписывает разделять со своими братьями хлеб и одежду, невзирая на лица, национальность, религию, убеждения…

— Значит, европейские народы не исповедуют этой религии?

— Простите, славный сын мудрейшего из старцев…

— Но кто же в таком случае те, про которых мы читали в тех исторических книгах на вашем перевернутом языке, которые вы нам дали?

— Это те же самые народы.

— Ну, тут одно из двух, славные кристинцы: или вы издеваетесь надо мной, или эти народы издеваются над своим законодателем и великим богом, которому, как вы говорите, они поклоняются!

— Они не издеваются над ним, мудрый Эгнел, но, увлекаемые своими страстями, они почти ни в чем не следуют своей религии. Даже их священнослужители не соблюдают ее предписаний и первые нарушают ее основные положения, хотя больше кого бы то ни было заботятся о соблюдении тех прерогатив, которые она им дает в глазах народа.

— Я не понимаю вас, благородные кристинцы: исповедуют они эту религию или не исповедуют?

— Исповедуют.

[29] Вот и мораль Ж.-Ж. Р. Но, как указал мой друг в примечании к своим „Современницам“, т. II, стр. 279, она возможна только у народа равных.