Килрой. Да, но…
Дон Кихот. У меня во рту полно петушиных перьев… (Подходит к фонтану — фонтан начинает бить. Килрой в изумлении отступает — в это время старый рыцарь полоскает рот, пьет, снимает камзол, собираясь искупаться, и протягивает ему свои лохмотья.) Que pasa, mi amigo?[78]
(Купается.)
К и л р о й. Грубая работа! Понимаете, о чем я?
Дон Кихот. Кому ж это понимать, как не мне? (Достает зубную щетку и чистит зубы.) Хочешь совет?
К и л р о й. Брат, здесь, в Камино Реаль, я беру все, что дают!
Дон Кихот. Не! Жалей! Самого! Себя! (Вытаскивает карманное зеркальце и причесывает бороду и усы.) Раны тщеславия, многие обиды, нанесенные нашему «Я», должны зарубцеваться, и нам, с нашими стареющими телами и дряхлеющими сердцами, лучше сносить их с благостной улыбкой, такой, например, как эта… Видишь? (Его лицо на две половины раскалывает ужасная гримаса.)
Г у т м э н. Юпитер на лицо старого рыцаря!
Дон Кихот. Иначе превратишься в пакет со свернувшимися сливками, leche mala, как мы их называем, и будешь неинтересен никому, даже самому себе! (Передает Килрою расческу и зеркальце.) И что у тебя дальше?
К и л р о й (несколько неуверенно, раздумывая). Ну, я хотел бы… отсюда выбраться!
Дон Кихот. И прекрасно! Пошли со мной.
К и л р о й (публике). Старый болван! (Потомрыцарю.) Donde?
Дон Кихот (поднимаясь по ступенькам). Quien sabe![79]
(Струи фонтана бьют уже громко и мелодично. Сбегается уличный народ, слышится восхищенный шепот. На террасу выходит Маргарита.)
К и л р о й. Эй, там же…
Дон Кихот. Шшш! Слушай! (Они останавливаются.)
Маргарита. Абдалла!
Г у т м э н (выходя на террасу). Мадемуазель, разрешите передать вам это послание. Его наверняка бы порвали, если бы в это маскарадное шествие не включился я. (Идет к «Плутокрадам» и кричит под окном: «Казанова!» Тем временем Килрой дописывает глагол «был» в надписи на древней стене.) Казанова! Великий любовник и король рогоносцев Камино Реаль! Последняя из ваших женщин подтвердила ваши векселя и ждет вас к завтраку на террасе!
(Казанова сначала выглядывает из «рабочего» окна ночлежки, затем появляется из грубой двери, измученный, небритый, в помятом костюме, но, как и прежде, несломленный. На миг он закрывает глаза, а потом выходит на яркий утренний свет.
Маргарита не в силах смотреть на него — она отворачивается с видом, который без преувеличения можно назвать мученическим. Но в то же самое время она протягивает ему руку, как бы прося защиты. После некоторого колебания он идет к ней, размеренно стуча тростью по мостовой и поглядывая на публику с кислой улыбкой: можно предположить, что он еще не свыкся с положением «бывшего» — а Казанова теперь таковым и является. Он подходит к ней, и она тянется за его рукой, хватает ее с тихим криком и судорожно прижимает к губам; спокойно глядя поверх ее золотистых волос туманным взором умирающего, боль которого может умерить только наркотик, он заключает ее в объятия.
Дон Кихот рыцарским жестом поднимает щит, громко и хрипло кричит со ступенек.)
Дон Кихот. Фиалки пробились сквозь стену скал!
(Вместе с Килроем выходит через арку.)
Г у т м э н (публике). Что ж, главное уже сказано, а значит… (за кулисы) занавес можно опускать! (С грацией толстяка отвешивает поклон.)
КОНЕЦ
РАССКАЗЫ
Что-то из толстого[80]
Я страшно устал и чувствовал себя разбитым; а это место походило на тихую норку, где можно было спрятаться от мира, когда он чуть ли не весь восстал против тебя. В довершение всего, Бродский захотел отправить своего сына в колледж; так что были причины, почему я стал работать продавцом в этом книжном магазине. В то утро, когда нашлась работа, я, как в прострации, несколько часов бродил по улицам. И вдруг в витрине магазина мое внимание привлекло аккуратно, печатными буквами написанное объявление: «ТРЕБУЕТСЯ ПРОДАВЕЦ». Я вошел и в глубине увидел хозяина, сухопарого еврея, — он сидел за огромным столом, заваленном книгами. Хозяин изучающе осмотрел меня. Трудно сказать, что побудило его взять к себе человека с помятым лицом и дряблым телом; от постоянной бессонницы едва ли можно было иметь менее располагающую внешность. Вероятно, нечто во мне дало ему понять, что я буду работать на совесть и преданно, если он предоставит мне свой магазинчик в качестве тихого, укромного убежища.
Так или иначе, а я нашел работу — в значительной мере то, что хотел. Жизнь моя была скучной, но скуку компенсировала (если вообще нужна была эта компенсация) благоприятная возможность, которую я получил: стал свидетелем драмы, не менее глубокой, по моему убеждению, чем те, о которых написано во всех этих тысячах томов, переполнявших пыльные полки книжного магазина.
[78] Что происходит, друг мой? (исп.).
[79] Кто знает! (исп.)
[80] Tennessee Williams. Something by Tolstoi, 1931.