Если, следовательно, с момента образования новой коммуно-социалистической России ее усилия были направлены на то, чтобы максимально ослабить своего исторического оппонента — капитализм, то что же говорить о периоде после Второй мировой войны, когда СССР вышел на линию прямой, открытой конфронтации с капитализмом, не столь нуждаясь, как это было до поры до времени, в прикрытии Коминтерном?!
В многозначительной формулировке Г.М. Маленкова видится разгадка целей предвоенной внешней политики СССР, равно как и объяснение преемственности советской международной стратегии до, во время и после мировой войны. Для Советского Союза другие государства, фашистские или буржуазно-демократические, как были, так и оставались «враждебным капиталистическим окружением».
Мировая война, устранив противоречия между фашизмом и западной демократией, в то же время вывела на первый план международной политики противоречия между тоталитарным советским социализмом и либеральной западной демократией. Это объясняет, почему становление Холодной войны произошло под воздействием и в итоге Второй мировой войны, хотя ее первые проявления следует отнести ко времени раскола мира на две системы.
Не случайно история и особенно предыстория Второй мировой войны стали одним из первых объектов взаимных острых нападок бывших союзников. Обе стороны — и западная, и особенно советская — оказались весьма чувствительными к проблеме ответственности за мировую войну. И по сей день Вторая мировая война никак не может стать историей, представляющей интерес только как событие достаточно далекого прошлого.
Почти одновременно в январе-феврале 1948 г. вышли из печати совместная англо-франко-американская публикация «Нацистско-советские отношения в 1939–1941 гг.», составленная из архивных материалов МИД гитлеровской Германии, и официозная советская брошюра «Фальсификаторы истории. (Историческая справка.)». Из западной документальной публикации следовало, что предвоенные закулисные контакты сталинского Советского Союза с нацистской Германией, завершившиеся подписанием между ними пакта о ненападении и последующее советско-германское сотрудничество после начала мировой войны (от торгово-экономического до военно-политического), имели антизападную направленность (отражая сталинскую политику использования «межимпериалистических противоречий» в интересах социализма). Советская публикация, представлявшая из себя изданную двухмиллионным тиражом брошюру, в пропагандистской манере обвиняла в подготовке и развязывании мировой войны правящие круги Англии, Франции и США. С обещанием «восстановить историческую правду» после предания гласности немецких секретных документов, захваченных советскими войсками[58].
Материалы архивного фонда Сталина{674} свидетельствуют, что советский вождь лично редактировал и дописывал брошюру, задетый за живое обвинением в потворстве агрессивным планам Гитлера. Прежде чем появиться в «Правде», которая печатала брошюру по главам{675}, их тексты, подготовленные в МИД СССР под надзором А.Я. Вышинского, посылались на высочайшее одобрение в Кремль{676}. Там Сталин вносил свою правку, меняя многое, начиная с названия брошюры — «Фальсификаторы истории. (Историческая справка)» вместо прежнего: «Отпор клеветникам». Им даны новые названия главам и вписаны большие фрагменты текста, в частности в заключительной части последних двух глав (3-й и 4-й). В сталинской правке давались жесткие негативные оценки довоенной политики стран Запада в германском вопросе и, наоборот, полностью оправдывалась предвоенная советская внешняя политика, особенно заключение пакта о ненападении с Германией 23 августа 1939 г.
Этой небольшой брошюре в 80 страниц власти придавали большое значение. Публикации на исторические темы, положения которых расходились с установками «Фальсификаторов истории», изымались из продажи, а их тиражи уничтожались. Известные специалисты по истории международных отношений Л.И. Зубок, И.М. Майский, В.И. Лан и другие подверглись репрессиям за «недооценку» ими антисоветской политики США и других стран Запада до и во время мировой войны. С другой стороны, Сталинские премии получали работы, в которых США приписывалась активная, а то и ведущая роль в проведении антисоветской политики, начиная со времен иностранной интервенции после Октябрьской революции. Сталинские установки на десятилетия вперед предопределили линию СССР в Холодной войне, продолжив довоенный курс его внешней политики, далекой от проявления общности интересов со странами демократического Запада.
О степени ожесточенности взаимных обвинений можно судить по выступлению на совещании Коминформа в ноябре 1949 г. М.А. Суслова, поставившего в один ряд Антикоминтерновский и Североатлантический пакты. Последний, по его словам, «прикрываясь обветшалым знаменем антикоммунизма, является программой агрессии и войны, программой удушения национальной независимости и демократических прав народов»{677}.
Фактически антизападная кампания в советской печати началась еще до появления «Фальсификаторов истории». Главный партийный орган журнал «Большевик» в год окончания войны задал тон этой кампании статьей о довоенных картельных связях между германскими и американскими монополиями{678}. В конце 1946 г. редакция журнала, отвечая на письмо читателя, назвала предвоенную политику западных держав «решающим фактором», позволившим фашистским агрессорам собраться с силами для войны{679}. Еще до окончания войны Н. Шпанов приступил к работе над нашумевшим романом «Поджигатели», который, как писал автор Сталину, был посвящен «разоблачению роли США и Англии и их разведок в развязывании второй и подготовке третьей мировых войн»{680}.
За пропагандистской кампанией, имевшей целью возложить ответственность за развязывание Второй мировой войны на западные страны, нетрудно разглядеть конъюнктуру все более обострявшейся Холодной войны. В начале января 1952 г. директор Института Маркса — Энгельса — Ленина при ЦК партии П.Н. Поспелов представил М. А. Суслову написанные по его поручению вставки в статью «Вторая мировая война», подготовленную для 2-го издания Большой советской энциклопедии (БСЭ). Все они касались международных отношений предвоенного периода. В одной из них говорилось, что правители Англии и Франции «вовсе не думали» о коллективном отпоре гитлеровской агрессии, «а стремились к тому, чтобы заключить прочное соглашение с гитлеровской Германией и направить агрессию против Советского Союза и Польши». В другой вставке заключение советско-германского пакта 1939 г. оправдывалось тем, что это «опрокинуло планы провокаторов войны из лагеря западных держав», помешало созданию «единого фронта капиталистических держав» против СССР. Хотя соответствующий том БСЭ уже был подписан к печати, эти поправки были приняты и вошли в окончательный вариант статьи{681}.
Участие в коалиции со странами демократического Запада никак не повлияло на видение перспектив мирового развития, укоренившееся в сознании Сталина, его соратников и преемников. Итоги мировой войны воспринимались ими однозначно: как еще одно подтверждение марксистско-ленинской теории о неизбежности перехода человечества к социализму (и далее к коммунизму) через империалистические войны и пролетарские революции. По мнению сталинского руководства, итоги войны «резко изменили» соотношение сил между двумя системами в пользу социализма[59]. В сентябре 1946 г., все еще пребывая в состоянии победной эйфории, Сталин выражал сомнение, что правящим кругам США и Англии удастся, если бы даже они этого захотели, создать «капиталистическое окружение» для Советского Союза{682}. Дальнейшее мировое развитие виделось из московского Кремля в виде процесса неуклонного усиления социализма за счет капитализма — как закономерность эпохи, берущей начало с 1917 г.
Казалось, все идет по канонам марксизма-ленинизма. Живой его классик, Сталин, словами и делами как бы удостоверял оправданность избранного советской Россией исторического пути. Итоги мировой войны представлялись официальной пропагандой как военно-политический триумф СССР, отбившего еще один натиск сил мирового капитализма. При этом замалчивалась тема цены победы в войне. Правители в Кремле десятилетиями скрывали чудовищные цифры наших людских потерь: при жизни Сталина официально называлась цифра в 7 млн. советских жертв войны, затем она возросла до 20 млн., еще позже — до 27 млн. Исследователи вопроса полагают, что и эта последняя цифра потерь не окончательная.
Под углом классового противоборства рассматривался тот факт, что Советский Союз — единственная из великих держав — в результате войны расширил свои территории как на западе, так и на востоке. Более того, попавшие в полную зависимость от него «народно-демократические страны» восточной Европы и коммунистический Китай образовали вместе с СССР, как представлялось Сталину, «единый и мощный социалистический лагерь, противостоящий лагерю капитализма»{683}.
На этом положении Сталина, высказанном им в ноябре 1951 г., стоит остановиться подробнее. Оно последовало после его слов о том, что Вторая мировая война была порождена дальнейшим углублением «общего кризиса капитализма», выход из которого каждая из «вцепившихся друг в друга» капиталистических коалиций (тех самых, которых в разное время поддерживал Советский Союз), видела в том, чтобы «разбить противника и добиться мирового господства»{684}. Это объясняет, почему Сталин отбросил прочь свою же характеристику Второй мировой войны как справедливую со стороны всех участников Советско-западной коалиции, противопоставив образовавшийся после войны «лагерь социализма» и бывшим врагам, и бывшим союзникам. Как объясняет и то, почему в ходе войны отношения СССР и с теми, и с другими основательно менялись, когда это было выгодно сталинскому Советскому Союзу. Достаточно еще раз вспомнить оценку главой советского правительства В.М. Молотовым пакта о ненападении между Германией и СССР от 23 августа 1939 г. как взаимовыгодного. Он полагал, как оказалось совершенно ошибочно, что Советский Союз крупно выиграл в результате проведения «советских мероприятий вдоль нашей западной границы» благодаря пакту с Германией{685}, реализовав свои планы территориальных захватов 1939–1940 гг. — от Финляндии на севере до Румынии на юге. За это же время Германия, не опасаясь за свой тыл, выиграла еще больше, расправившись с Францией. Тем самым не только лишив СССР его потенциального союзника, но и подорвав заложенную Сталиным в советско-германский пакт идею надолго связать руки Гитлеру изнурительной войной на западе Европы. Это был полный провал предвоенной советской антикапиталистической стратегии.
Но в послевоенных условиях, когда СССР пожинал плоды победы над Германией, никаких оснований для пересмотра своей внешнеполитической стратегии сталинское руководство не видело. Советский Союз и сам расширился территориально, и навязал странам Центральной и Восточной Европы систему имперских отношений и зависимости под флагом «социалистического лагеря»{686}. Советская коммунистическая империя далеко шагнула за пределы империи царской династии Романовых.
Наступление на позиции капитализма шло и в других местах. В западной, капиталистической части Европы коммунисты, заслужившие доверие масс своей самоотверженной борьбой против фашизма, явно теснили классовых врагов. «Таков закон исторического развития», комментировал Сталин рост влияния компартий в Европе в итоге войны, явно имея в виду оборотную сторону медали — ослабление буржуазной демократии{687}. В Англии на парламентских выборах 1945 г. лидер консерваторов У. Черчилль, приведший страну к победе в тяжелейшей войне, вынужден был уступить премьерство лейбористу К. Эттли. В громадной Азии, включая многомиллионный Китай, леворадикальные силы также брали верх над своими противниками. Начался распад мировой колониальной системы, что, согласно марксистской теории, окончательно подрывало позиции капитализма. Напрашивался однозначный вывод о плодотворности внешней политики, которую проводил Советский Союз, последовательно противопоставляя себя капиталистическому миру. Разве не стоило продолжить и развить то, что было начато большевиками еще в 1917 году?!
С обострением Холодной войны в политико-пропагандистский оборот были запущены новые определения с выраженными, как и в прошлом, глобальными целями. Помимо откровенно конфронтационной формулы «двух лагерей», озвученной А.А. Ждановым на совещании Коминформа 1947 г., интересам идейно-политического обоснования линии на противостояние с Западом служили и другие определения: «эпоха борьбы двух противоположных общественных систем», «эпоха социалистических и национально-освободительных революций», «эпоха крушения империализма», время «торжества социализма и коммунизма во всемирном масштабе» и т.п.{688}
Рассматривать такого рода заявления — официальные, имевшие силу партийно-государственных предписаний — как чисто (или преимущественно) пропагандистские, предназначенные исключительно для «внутреннего пользования», некорректно. Их назначение не ограничивалось тем, чтобы закрепить в сознании советских людей образ капиталистического врага «по ту сторону баррикад». Объективно не меньшее значение имел международный резонанс подобных заявлений, реакция на них за рубежом. Учитывая громадное значение идеологического фактора в международных отношениях новейшего времени, не стоит недооценивать последствия этих заявлений. Особенно в плане воздействия на умонастроения и политику демократического Запада — ведь они вызывали ответную реакцию, и не только пропагандистскую.
Поскольку во Второй мировой войне сталинское руководство преследовало далеко идущие антикапиталистические цели (отнюдь не совпадавшие с подлинными национально-государственными интересами страны), последующий разрыв союзнических отношений с демократическим Западом был неизбежен. Чем ближе был конец войны, тем явственнее проявлялось стремление сталинского руководства к действиям, не учитывающим ни ранее согласованные межсоюзнические решения, ни интересы западных партнеров по коалиции.
Президент США Ф. Рузвельт, которого трудно заподозрить в предвзятом отношении к советскому союзнику, незадолго до смерти (он скончался в апреле 1945 г.) говорил в приватной беседе: «Мы не можем вести дела со Сталиным. Он нарушил все до единого обещания, которые дал в Ялте (в частности, договоренность о проведении свободных выборов в странах Восточной Европы. — В. Н.)»{689}. Г. Трумэн, новый хозяин Белого дома, вскоре пришел к тому же выводу. В начале января 1946 г. он предписывал государственному секретарю Дж. Бирнсу такую линию поведения в переговорах с Советским Союзом: «У меня нет никаких сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить проливы, ведущие из Черного моря в Средиземное. До тех пор, пока Россия не встретит твердого отпора в делах и словах, еще одна война будет назревать. Единственный язык, который они [русские] понимают — “сколько у вас дивизий”? Я не думаю, что мы должны и впредь играть в компромиссы»{690}. И уже в следующем году была провозглашена «доктрина Трумэна», в которой США призвали все страны мира «сделать выбор между исключающими друг друга путями жизни»{691}. Хорошо, что «вовремя отступили» в своих территориальных требованиях к Турции, вспоминал В.М. Молотов: «А так бы это привело к совместной против нас агрессии»{692}.
Дж. Гэддис пишет о завершающем этапе Второй мировой войны, что уже тогда не оставалось сомнений в нежелании Советского Союза сотрудничать с Западом для поддержания существующего баланса сил. СССР, продолжает он, стремился к максимальному расширению своего влияния и даже, «если позволят обстоятельства, готов был пойти на риск войны, чтобы добиться этого»{693}. В свою очередь В.И. Дашичев подчеркивает, что в послевоенной советской внешней политике «на передний план вышло распространение социализма сталинского типа повсюду, где только возможно». В таком случае, каким был Советский Союз для другой стороны? Державой, «чье руководство стремится военным путем ликвидировать буржуазные демократии и установить коммунистический строй советского типа во всем мире»{694}. Своим преемникам Сталин оставил, писал М.Л. Гефтер, «неуходящие замыслы и средства, способные решающим образом влиять на ход мировых дел»{695}. Понятно, что стремление Советского Союза «контролировать и подчинять других» и «решающим образом влиять на ход мировых дел» наталкивалось на самое решительное противодействие.
Самодовлеющая цель социализма, олицетворяемого Советским Союзом, состояла в том, чтобы, используя всевозможные средства, добиться стратегического перевеса в послевоенном мире. Публичные заявления представителей высшей партийно-государственной номенклатуры определенно указывают на эту цель.
Известно, что Сталин придавал абсолютное значение фактору силы в международных отношениях. Именно как отражение политики подготовки к возможной войне восприняли за рубежом его заявление феврале 1946 г. о советских планах наращивания втрое промышленного потенциала страны во избежание «всяких случайностей»{696}. Через месяц, в получившей широкую огласку речи в Фултоне (США) У. Черчилль, оговорившись, что не верит в то, что Советская Россия хочет войны, однако, добавил: «Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин»{697}.
Холодная война стала естественным продолжением Второй мировой войны для тех, кто с самого начала считал мировую войну еще одной, после «похода 14 государств», попыткой сокрушить советский социализм. На этот счет имеются исторической значимости документальные свидетельства, принадлежащие самым высокопоставленным деятелям сталинского времени. И, что следует подчеркнуть, высказывания таких, в общем, не совсем схожих деятелей, как М.М. Литвинов, В.М. Молотов, Н.С. Хрущев. Хотя все трое принадлежали к руководству страны, к ним нельзя подходить с одной и той же меркой. Тем больший вес приобретает то, что все они едины в том, что привело к Холодной войне между недавними союзниками.
Лишь после кончины М.М. Литвинова американский корреспондент решился обнародовать интервью с ним, взятое в Москве летом 1946 г. На вопрос, почему Восток и Запад не могут жить в мире, Литвинов ответил:«С моей точки зрения, глубинная причина этого кроется в господствующей в нашей стране идеологической концепции, согласно которой конфликт коммунистического мира с капиталистическим неизбежен»{698}. Встреча с корреспондентом подслушивалась, и Сталин с Молотовым получили полную запись интервью{699}.[60]
Можно возразить, что М.М. Литвинов был своего рода «белой вороной» в советском руководстве, хотя и возглавлял в довоенные годы НКИД СССР. Он никогда не внушал доверия ни Сталину, ни его правой руке в вопросах предвоенной внешней политики В.М. Молотову. Из публикаций архивных документов мы узнаем, что Сталин еще в 20-е годы считал Литвинова проводником фракционной линии в НКИД, называя его «оппортунистом» (наряду с Н.И. Бухариным,
A. И. Рыковым), обвиняя в неправильной оценке международной обстановки и излишней доверчивости к западным деятелям — «мерзавцам»{700}. Литвинов был смещен со своего поста в мае 1939 г., свидетельствовал позднее А. А. Громыко на заседании Политбюро ЦК КПСС, так как «он был против того, чтобы переориентироваться с Англии, Франции на Германию…»{701}
В.М. Молотов развил сталинскую характеристику М.М. Литвинова, при котором, по его словам, НКИД СССР был «убежищем для оппозиции и для всякого рода сомнительных, полупартийных элементов»{702}. Не менее резкие оценки его деятельности дал Молотов в «беседах» с литератором Ф. Чуевым, завершив их заявлением, что Литвинов «был совершенно враждебным нам» и потому «заслуживал высшую меру наказания со стороны пролетариата» и «только случайно жив остался»{703}.
Будучи послом СССР в США в 1941–1943 гг., М.М. Литвинов находился «под колпаком» резидента советской разведки в Вашингтоне. В донесениях резидента в Москву о настроениях Литвинова сообщалось, что он был и остался противником советско-германского договора о ненападении 1939 г.{704} В другом сообщении говорилось о том, что Литвинов расценивает смещение И.М. Майского с поста советского посла в Лондоне в 1943 г. как сигнал к ухудшению отношений с союзниками и как предрешение его собственной судьбы.{705}
Допустим, оценка М.М. Литвиновым, этим, по выражению У Таубмена, «первым крупным диссидентом послевоенного времени»{706}, особой ответственности Советского Союза за возникновение Холодной войны грешит преувеличением. Но чем объяснить то, что с Литвиновым в этом принципиальнейшем вопросе согласен, причем без каких-либо оговорок, его идейно-политический противник B. М. Молотов?
[58] Уже в феврале-марте 1948 г. были подписаны к печати «Документы и материалы кануна второй мировой войны» в 2-хтомах (М., 1948), составленные из «тех секретных документов из архива германского министерства иностранных дел, которые оказались в числе трофеев, захваченных советскими войсками после победоносного вступления в Берлин» (см. Предисловие к 1-му тому указанного издания).
[59] Так начинался доклад А.А. Жданова «О международном положении», с которым он выступил на первом совещании Коминформа // Совещания Коминформа. С. 152.
[60] В конце июля 1946 г. министр государственной безопасности СССР В. Абакумов в записке на имя Сталина привел дополнительные данные об интервью Литвинова // Там же. Л. 75–76.