Сталинская классовая система мировых координат исключала такую трансформацию советско-германского пакта. В своей международной политике Сталин и его ближайшее окружение исходили из убеждения, основанного на марксистской теории, что кризисное развитие в мире с неизбежностью ведет к социальным потрясениям. В их представлении, состояние и эволюция международных отношений определялись воздействием «общего кризиса капитализма», отражавшего, по сталинскому определению, «прежде всего» усиление загнивания капитализма, подрыв его равновесия.
Все, или почти все, стало ясно из доклада Сталина на XVIII партийном съезде 10 марта 1939 г. Сказано было много такого, что позволяло с большой долей уверенности судить о его далеко простирающихся антикапиталистических замыслах. Равно как и о том, каким виделся Сталину путь к достижению целей его классово-имперской политики.
Как уже упоминалось в предыдущих главах, в провоцировании войны Сталин обвинял Англию и Францию, которые, по его мнению, своим отступлением перед агрессорами лишь поощряли их. В то же время западным «провокаторам войны» противопоставлялась своего рода общая позиция СССР и Германии (см. главу 5). Логике слов и дел Сталина вполне отвечали поиски (но только на определенном этапе) согласия с Гитлером. Обоснованно предполагая, что на первых порах Германия ограничится захватом малых стран-соседей и в ожидании, пока война не станет «всеобщей, мировой», вначале с периферийным участием Советского Союза. Для реализации своих планов Сталину был нужен как раз Гитлер, а не нерешительные лидеры западных стран, опасавшиеся, по аналогии с Первой мировой войной, социальных последствий всеобщего конфликта.
С гитлеровским нападением 22 июня 1941 г. Советский Союз в одночасье лишился не только фактического союзника, превратившегося в смертельного врага. Он лишился поддержки единственной из великих держав, признававшей продвинутые на запад новые советские границы. Предстояло в коренным образом изменившихся условиях отстаивать захваченное по договоренностям с нацистской Германией.
Поначалу пришлось даже отступить. По соглашению о взаимной помощи в борьбе против Германии, заключенному в конце июля 1941 г. с правительством Польши в эмиграции, СССР признал «советско-германские договоры 1939 года касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу»{781}. Создавшийся опасный прецедент сталинское руководство постаралось устранить, порвав в апреле 1943 г. отношения с эмигрантским правительством В. Сикорского[62].
Дополнительные трудности для Советского Союза создали Ф. Рузвельт и У. Черчилль, подписавшие 14 августа 1941 г. Атлантическую хартию с требованием «окончательного уничтожения нацистской тирании». Его новоявленные западные союзники отвергали насильственные территориальные изменения, провозгласив «право всех народов избирать себе форму правления, при которой они хотят жить».
Чтобы снискать расположение Запада, в помощи которого он жизненно нуждался, Советский Союз присоединился к Атлантической хартии. С оговоркой, что практическое применение принципов хартии «неизбежно должно будет сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или иной страны…»{782}.
Безоговорочное принятие Атлантической хартии ставило под вопрос добытое с использованием силовых средств воздействия на другие страны. А вернуть захваченное — соседние с запада малые страны — вовсе не хотелось. Ведь пришлось бы отказаться от главного в понимании Сталина и его окружения — от расширения сферы советского социализма за счет стран капитализма. Отныне усилия Сталина и его преемников сосредотачиваются на том, чтобы сохранить, добившись тем или иным путем международного признания, территориальные приобретения в результате военно-политического сотрудничества с нацистской Германией.
Примером таких усилий могут служить переговоры, которые вели Сталин и Молотов в декабре 1941 г. с приехавшим в Москву министром иностранных дел Великобритании А. Иденом.
С началом переговоров Сталин заявил, что «гораздо больше его интересует вопрос о будущих границах СССР», чем тексты подготовленных соглашений{783}. Подчеркнув, что вопрос о границах представляет для советской стороны «исключительную важность», Сталин сослался на провальный итог переговоров с Англией и Францией весной-летом 1939 г. По его словам, на советско-западных переговорах «как раз вопрос о Прибалтийских странах и Финляндии явился камнем преткновения…»{784}. Более того — «вся война между СССР и Германией возникла в связи с западной границей СССР, включая, в особенности, балтийские государства»{785}. Другими словами, советско-германская война возникла из-за соперничества за господство в Европе.
Продолжительные переговоры, которые с советской стороны в основном вел сам Сталин, не дали ожидаемых результатов из-за упорства А. Идена в вопросе официального признания Англией новых западных границ СССР. Поэтому дело ограничилось принятием краткого совместного коммюнике{786}. О переговорах того времени с западными союзниками
В.М. Молотов вспоминал: «Мы настаивали на документе о наших послевоенных границах… Мы настаивали все время, я напирал на это… Все упиралось в признание за нами Прибалтики»{787}.
Ялтинско-Потсдамских соглашений (1944–1945 гг.) о фактическом разделе Европы оказалось мало, чтобы закрепить за Советским Союзом его территориальные приобретения. Сталин и его преемники в Кремле отчетливо сознавали, что послевоенная социально-политическая структура Европы по советскую сторону от «железного занавеса» основывалась на изменениях, инициированных Советским Союзом с применением насилия, начиная с пакта с нацистской Германией. Груз нелегитимности соглашений с поверженным врагом постоянно довлел над Кремлем. Неприятности добавило признание юридически «ничтожным» (по договору 1973 г. между Чехословакией и ФРГ) Мюнхенского соглашения о передаче Германии Судетской области. Понимание правовой несостоятельности соглашений с нацистским агрессором, тем более секретных, подстегивало усилия по предотвращению ревизии сталинской версии причин заключения советско-германского пакта.
Показателен случай с внезапным прекращением в 1977 г. издания известной серии «Документы внешней политики СССР», о чем уже подробно говорилось во Введении. Напомним только, что при возобновлении серии спустя 15 лет, уже в постсоветское время, было официально сообщено, что публикация была «необоснованно приостановлена» по решению советского руководства{788}. Почему? А все дело было в том, что остерегались еще одной публикации советско-германского пакта о ненападении 1939 года, чтобы избежать постановки вопроса о советских завоеваниях в 1939–1940 гг. по условиям секретного протокола, приложенного к этому пакту.
Однако дело не ограничивалось проблемой закрепления за Советским Союзом территориальных приобретений благодаря сотрудничеству с нацистской Германией. В послевоенное время эта, первоначально региональная восточноевропейская проблема, с расширением внешних границ Советской империи до центра Европы переросла в проблему континентальную. Разрастание Советской империи, вопреки выявившейся в итоге первой и продолженной во Второй мировой войне тенденции к распаду мировых империй, было исторической аномалией. Так вопрос о международно-правовом признании послевоенного территориального переустройства в Европе стал вопросом жизни или смерти для коммунистической империи. Форс-мажорные обстоятельства крушения в 1989–1991 гг. ялтинско-потсдамской системы международных отношений привели одновременно и к распаду Советской империи, и к радикальным переменам в пределах самого Советского Союза — к отпадению тех народов и территорий, которые составляли империю царской России.
С подписанием Хельсинкского Заключительного акта 1975 г., казалось, усилия советских руководителей наконец увенчались успехом. На очередном партийном съезде Л.И. Брежнев, подчеркивая значение хельсинкских договоренностей, заявил, что теперь пришло признание «сложившихся в результате второй мировой войны территориальных и политических реальностей» на европейском континенте{789}. Эти международные договоренности воспринимались Кремлем как определенная гарантия сохранности Советской империи, которая подрывалась изнутри антисоветскими выступлениями в странах-сателлитах. Но, как видим в случае с прекращением издания «Документов внешней политики СССР» спустя два года после Хельсинки, полной уверенности в том, что отныне политическая карта Европы зафиксирована окончательно, у правителей в Кремле не было.
Созданная Сталиным империя, перешагнувшая рамки империи Романовых, чтобы сохраниться и развиваться должна была постоянно расширяться на новые земли, покорять другие народы. В этом причина официально провозглашения ного курса на достижение военно-стратегического паритета СССР с внешним миром. Что означало — со всеми остальными государствами! «Самонадеянность силы» не могла не проявиться самым грубым образом, перегоравшая энергия советской военной машины не могла не искать какого-то выхода. Вторжение в Афганистан, которое вылилось в самую продолжительную войну за всю историю СССР, продемонстрировало безудержность советского экспансионизма, выросшего на дрожжах Второй мировой и Холодной войн.
Что же изменилось в советском подходе к внешнему миру со времен правления Сталина? Сохранялась гремучая смесь коммунистических идеологических установок с непреходящими имперскими замыслами. Сместилось лишь направление главного удара — с Европы на тылы «мирового империализма». Из второго тома «Архива Митрохина» (под названием «КГБ и мир») стало известно, что летом 1961 г. руководство КПСС одобрило глобальную стратегию, нацеленную на достижение победы в Холодной войне через наступление в «третьем мире»{790}.[63]
Поначалу новая стратегия сулила успех. Правители целого ряда независимых и освободившихся стран объявили о своей приверженности делу социализма, чтобы заручиться советской помощью вооружением и советниками. Впрочем, для этого достаточно было просто заявить о своей антизападной ориентации. На долгие годы СССР занял место крупнейшего экспортера вооружений и военной техники — свыше трети всех поставок в мире{791}. Показательно совместное советско-эфиопское коммюнике от 20 сентября 1978 г., в котором «революция» в Эфиопии рассматривалась как «составная часть всемирного революционного процесса». «Смотрите, — восклицал в узком кругу Брежнев, — и в джунглях хотят жить по Ленину!»{792}.
Сказывался геополитический импульс советско-германского пакта 1939 г., оправдавшего расчеты сталинского руководства превратить Вторую мировую войну в стартовую площадку для расширения классово-имперской экспансии Советского Союза.
Ее объектами стали Юго-восточная Азия, Ближний и Средний Восток, Африка, Центральная Америка. Преследовалась цель добиться военного присутствия Советского Союза по всему миру. Какую угрозу международному миру несла с собой глобальная версия советского экспансионизма, убедительно продемонстрировал Карибский ракетный кризис 1962 г.
Но и после этого ничто не говорило о пересмотре курса на то, чтобы переломить мировое развитие в свою пользу через интервенции в «третьем мире». Продолжением, из наиболее крупных подобных акций, и стало вторжение в Афганистан в декабре 1979 г. На этот раз понадобилось десять лет, чтобы убедиться в безнадежности попыток выиграть Холодную войну.
Безоглядная геополитическая игра роднит афганскую авантюру брежневского руководства со сталинско-молотовским фатальным решением в преддверии Второй мировой войны. К тому выбору — пакту с нацистской Германией — советская сторона шла через продолжительные закулисные «разговоры» с немцами, до поры до времени прикрывая свои подлинные намерения. Преемники Сталина так же исходили из одиозных геополитических мотивов и так же старались соблюсти скрытность своих действий. Но в обоих случаях с ясным пониманием, что это не могло не иметь самых серьезных международных последствий.
Подтверждение этому мы находим в частично рассекреченных документах Политбюро ЦК КПСС, на заседаниях которого признавалось, что интервенция в Афганистане чревата неизбежными глобальными осложнениями. Одно из таких заседаний происходило, несмотря на «неурочное время» — в субботу и воскресенье 17–18 марта 1979 г. Активно дискутировался вопрос о «наших возможных действиях» в связи с антиправительственными выступлениями в афганской провинции Герат{793}.[64]
Созыв экстренного заседания Политбюро, продолженного и в понедельник 19 марта, показывает, что кремлевские руководители были глубоко вовлечены в дела Афганистана, стараясь держать под контролем ситуацию в этой стране с самого начала — прихода там к власти в апреле 1978 г. доморощенных марксистских революционеров.
Члены Политбюро были едины в том, что, как выразился министр иностранных дел А.А. Громыко, «мы ни при каких обстоятельствах не можем потерять Афганистан»{794}. Чтобы этого не случилось, по сообщению министра обороны Д.Ф. Устинова, уже были «разработаны два варианта военной акции»{795}. Председатель правительства А.Н. Косыгин предлагал оставить за собой применение военной акции «как крайнюю меру»{796}.
Однако на этой стадии обсуждения вопроса кремлевские руководители все еще не решались на ввод войск. Участие советских войск в подавлении антиправительственных выступлений в Афганистане, разъяснялось в постановлении Политбюро от 12 апреля, «с одной стороны, нанесло бы серьезный ущерб международному авторитету СССР и отбросило бы далеко назад процесс разрядки, а с другой — обнаружило бы слабость позиций правительства Тараки и могло бы еще больше поощрить контрреволюционные силы внутри и вне страны к расширению антиправительственных выступлений»{797}.
Но в конце концов эти соображения были отброшены в пользу интервенции. Окончательное решение Политбюро принималось в начале декабря 1979 г.
Сошлемся на постановление Политбюро от 12 декабря «К положению в «А»»{798}. Его текст написан от руки на бланке «особая папка» с припиской «Сов. секретно», но со всеми атрибутами официальной бумаги. Вот этот любопытный документ.
«Председательствовал тов. А.И. Брежнев.
[62] Одной из причин такого решения называлось стремление польского правительства в связи с Катынским делом «произвести нажим на Советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет интересов Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы». — Нота Советского правительства о решении прервать отношения с Польским правительством // Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. 22 июня 1941 г. — 31 декабря 1943 г. Т. 1. М., 1944. С. 302–303.
[63] В томе приводится откровение главы Комитета государственной безопасности СССР А.Г. Шелепина, по представлению которого принималась новая стратегия: «Я хочу коренным образом переориентировать КГБ на международные дела, внутренние должны уйти на десятый план».
[64] Кроме заседания 17–19 марта, запротоколированные решения Политбюро по Афганистану принимались 20 марта, 12 и 21 апреля (по два решения), 24 апреля, 29 июня, 31 октября, 6, 12, 27, 29 и 31 декабря 1979 года.