В радикальных переменах в мире, происшедших вследствие распада Советской империи в 1989–1991 гг., прослеживается исторически обозримая линия взаимосвязи с геополитическим курсом, на который решился сталинский Советский Союз, заключив в 1939 г. пакт о ненападении с нацистской Германией. Линия причинно-следственной связи, обнаружившая себя столь разительным образом через десятилетия.
Наследие советско-германского пакта этим не исчерпывается; с учетом как его непосредственных, так и долговременных последствий, включая анализ роли пакта в геополитических категориях исторического уровня, оно шире. Охватывая Вторую мировую войну, образование подконтрольной СССР «мировой социалистической системы», складывание биполярных международных отношений в Холодной войне, и, наконец, скоротечную дезинтеграцию коммунистической евразийской империи. Во всех этих судьбоносных явлениях XX века сказалось, так или иначе, воздействие пакта как системного геополитического фактора.
С одной стороны, окончательно обозначившего классовые параметры противостояния двух систем, инициированного Октябрьской революцией 1917 г. в России. С другой — приблизившего исход антагонизма между капиталистическим Западом и советским коммуно-социализмом.
Без советско-германского пакта о ненападении от 23 августа 1939 г., одномоментно и круто изменившего в преддверии Второй мировой войны баланс сил в Европе, последующий международный событийный ряд и на европейском континенте, и за его пределами имел бы совершенно другой вид. В этом гипотетическом случае иной была бы ориентация всей мировой политики. Впрочем, случилось то, что было, можно определенно утверждать с исторической дистанции, запрограммировано геополитическим соперничеством великих держав. И более всего — международной стратегией нацистской Германии и коммунистического Советского Союза, их маниакальным стремлением к переустройству мира на свой лад. К откровенно силовому переустройству. Причем у СССР с его антикапиталистической, классово-имперской стратегией и противников было больше, и намерения шли дальше. Советский вызов существующему миропорядку воплощал один из последовательно пропагандируемых лозунгов: «За победу рабочего класса во всем мире!»{766}.
Дважды международные последствия советско-германского пакта были наглядно-взрывными, с последующим критическим ускорением хода событий и сменой де-факто вектора мировой политики.
Первый раз — когда пакт избавил гитлеровскую Германию, изготовившуюся нападением на Польшу продолжить территориальную экспансию в Европе, от кошмара войны на два фронта. Проигранная Первая мировая война доказала обреченность для Германии одновременного ведения войны и на западе, и на востоке континента. Добившись в результате сделки со Сталиным решающего военно-стратегического перевеса, Гитлер более чем укрепился в своем намерении напасть на Польшу, оказавшуюся в фактической изоляции, чему нацистский лидер придавал решающее значение.
Если Мюнхен (сентябрь 1938 г.) принято считать поворотом к войне, то советско-германский пакт о ненападении означал пересечение рубежа необратимости в вопросе войны или мира — через несколько дней началась Вторая мировая война 1939–1945 гг. Но впоследствии наиболее пострадавшей стороной стал как раз Советский Союз, вынесший на себе основное бремя войны и понесший невиданные ни в одной из прежних войн многомиллионные людские потери. Однако для В.М. Молотова, подписавшего пакт вместе с нацистским министром иностранных дел И. Риббентропом (отсюда распространенное наименование «пакт Молотова- Риббентропа»), существеннее было то, что в итоге войны «Сталин стал во главе половины земного шара!»{767}.
Во второй раз наследие советско-германского пакта о ненападении громко сказалось в 1989–1991 гг., когда взрывная волна от заложенной пактом «мины замедленного действия» (А.Н. Яковлев) распространилась такими мощными кругами, что вызвала, как и полвека до этого, еще одну структурную перестройку международных отношений. Детонатором разительных перемен послужило признание советской стороной — публично, на весь мир, впервые — факта подписания вместе с пактом секретного дополнительного протокола{768}. Зафиксировавшего «в строго конфиденциальном порядке» советско-германскую договоренность «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе»{769} и тем самым предопределившего незавидную участь целого ряда сопредельных с Советским Союзом малых восточноевропейских стран.
Безусловно, шумное раскрытие самой большой из тайн сталинской дипломатии — тайны секретного дополнительного протокола кпакту о ненападении между СССР и Германией (первого и самого важного из шести секретных советско-германских протоколов, подписанных в 1939–1941 гг.), существование которого столь долго и столь упорно отрицали все советские руководители — от Сталина до М.С. Горбачева, сыграло свою немаловажную роль в развале Советской империи. Достаточно напомнить, каким абсолютно безнадежным делом оказались после официального объявления секретных договоренностей с нацистской Германией «юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»{770} попытки удержать от отпадения три прибалтийские республики — Эстонию, Латвию и Литву, контроль над которыми Советский Союз установил в 1939–1940 гг. по этим договоренностям. Мало того, народы, имевшие статус союзных советских республик, поспешили отделиться от России в поисках своей национально-государственной идентичности. Все республики — без исключения. Национальным меньшинствам, не имевшим союзного статуса, судя по трагическому опыту Чечни, предстоит нелегкий путь в свободное будущее.
Однако тут требуется оговорка принципиальной важности. Наступившие решительные перемены в судьбах народов Советской империи были не спонтанно возникшими из- за разглашения секретного протокола, а концом, громогласным финалом процесса, идущего издалека. Эти перемены потому и оказались столь глубинными по своему характеру, что были обусловлены долгосрочными тенденциями социально- экономического развития России и ее преемника — СССР. Другими словами, явились итогом длительной исторической подготовки такой развязки. «Различные факторы, подготавливавшие российский кризис конца XX века, действовали в течение десятилетий, иные — в течение столетий»{771}.
В ряду таких долговременных факторов советско-германский пакт выделяется тем, что, вызвав эффект домино, он привел к череде необратимых глобальных изменений. Перемены в мире после Второй мировой войны — развал «мировой социалистической системы», как и конечное крушение Советской империи (Российской империи в коммунистическом варианте), были вызваны не столько секретным протоколом (а тем более разглашением его тайны), сколько советско-германским пактом как таковым. Его, как показало время, долгосрочными историко-геополитическими последствиями{772}.
Вышеизложенное возвращает нас к проблеме ответственности за Вторую мировую войну, которая вновь и вновь требует исследовательского внимания. Как точка отсчета последующего исторического времени. Воздействие мировой войны оказалось столь устойчиво-длительным, что период, характеризуемый как послевоенный, растянулся на десятилетия, а ее последствия сказываются по настоящее время.
В период всего существования Советского Союза в его политике сохранялись приоритетные для него классовые и имперские цели, диктуемые противостоянием с капиталистическим миром. Ярким примером может служить речь Сталина на XVIII съезде ВКП (б) в марте 1939 г., целиком построенная на противопоставлении СССР всему капиталистическому миру, без проведения особого различия между агрессивными и неагрессивными государствами. Главный партийный рупор, журнал «Большевик», комментируя итоги съезда, писал в передовой статье: «Политика Советского Союза в корне противоположна политике капиталистических стран»{773}. Жесткие цели советской внешней политики и используемые для их достижения инструменты, преимущественно силовые, были одним из постоянных факторов международной напряженности.
Сталин, отнюдь не скрывавший склонности к открытому, решительному противоборству с миром капитализма, в своей предвоенной внешней политике стремился играть активную роль, стараясь навязать государствам «враждебного капиталистического окружения» свои правила игры во «второй империалистической войне», начавшейся, как он считал, уже в 1935–1937 гг. Понятно, что по классовым мотивам политико-дипломатические комбинации с участием СССР не могли не иметь временного, преходящего характера. Советско-германский пакт 1939 г., заключенный на десять лет, просуществовал менее двух лет. А советско-западные союзные соглашения 1941–1945 гг. были почти сразу сметены Холодной войной.
Сменой в ходе мировой войны одной воюющей коалиции на другую — и оба раза на договорных началах! — Советский Союз продолжил свой предвоенный курс, основанный на использовании «межимпериалистических противоречий» и исключающий заранее предрешенный выбор союзников. Если сотрудничество с нацистской Германией — от торгово- экономического до военно-политического — объяснялось заинтересованностью Советского Союза в пересмотре государственно-территориального статус-кво, установленного в Европе победителями в Первой мировой войне, то последующее его участие в коалиции со странами демократического Запада, начавшееся с самозащиты от вражеского нашествия, отражало стремление к всемерному укреплению собственных державных позиций за счет стран «враждебного капиталистического окружения». С окончанием войны советские руководители ставили себе в заслугу то, что им удалось «как перед войной, так и в ходе войны… правильно использовать противоречия внутри лагеря империализма»{774}. Такими пропагандистскими заявлениями Сталин и его окружение пытались скрыть свою долю ответственности за неисчислимые бедствия народа, который они бездумно ввергли в самую кровопролитную войну за всю историю человечества.
Важнейшей частью проблемы историко-геополитического наследия Второй мировой войны является вопрос о ее непосредственных инициаторах. Здесь мы сталкиваемся с тайной секретного дополнительного протокола к советско-германскому пакту о ненападении, с загадочными обстоятельствами его сопровождающими.
Казалось бы, после начала войны между Советским Союзом и Германией 22 июня 1941 г. одна из сторон могла бы попытаться, разгласив тайну протокола, добиться политико-пропагандистского выигрыша, обвинив во всех смертных грехах бывшего «заклятого друга». Но ничего подобного не случилось. Что же оказалось весомее взаимной ненависти тоталитарных режимов, схватившихся не на жизнь, а на смерть?
Наиболее правдоподобное объяснение этого поразительного факта — в том, что признанием тайного сговора за счет третьих стран, прежде всего за счет ближайшей жертвы — Польши, сговора за считанные дни до всеобщего европейского конфликта, снимался вопрос о том, кто и как развязал Вторую мировую войну. Развязал в целях перекройки политической карты Европы и в расчете на глобальные структур- но-системные перемены в дальнейшем. Объяснение долгой одиссеи секретного дополнительного протокола — в стремлении сохранить его тайну как можно дольше, максимально отсрочить неотвратимый вердикт истории.
Все же, как уже подчеркивалось, дело было не столько в приложенном к пакту секретном дополнительном протоколе, сколько в самом пакте. Возникший с самого начала всеобщий интерес к закулисным маневрам, окружавшим заключение советско-германского пакта, и вероятным секретным договоренностям помимо объявленного соглашения, как бы заслонил собой его подлинную роль. Вплоть до наших дней можно встретить суждения о том, что советско-германский пакт как таковой вполне был в духе норм международного права, практически закрывая тему геополитической сущности пакта и тем самым избегая постановки вопроса о подлинных целях сторон, его подписавших.
Однако был ли на самом деле советско-германский пакт просто соглашением о ненападении, как он формально именовался? Не только приложенный к пакту секретный протокол о разделе сфер влияния в Восточной Европе, но и обнародованные положения пакта шли дальше заурядного двустороннего межгосударственного соглашения.
Согласно преамбуле советско-германского договора (пакта) о ненападении, стороны руководствовались «желанием укрепления дела мира между СССР и Германией»{775}. Именно так — между СССР и Германией. В момент, когда сроки немецкого нападения на Польшу исчислялось днями, с предсказуемым вовлечением в конфликт западных стран, договаривающиеся стороны давали знать, что их заботят исключительно собственные взаимоотношения. И поскольку как раз в это время СССР вел переговоры с Англией и Францией для предотвращения масштабного конфликта в Европе, советское обязательство «укрепить дело мира» с одной Германией означало недвусмысленное поощрение ее агрессии. Современники событий, еще не зная о тайной советско-германской сделке о разделе Восточной Европы, задавались вопросом, какой ценой Гитлер купил согласие Сталина на пакт.
Преамбула пакта содержала также ссылку на то, что стороны исходят из «основных положений» Берлинского договора 1926 г. Провозглашение преемственности договорных отношений между Советским Союзом и Веймарской Германией, с одной стороны, и сталинским Советским Союзом и гитлеровской Германией, с другой, указывало на их предназначение — единение против Запада, отражая их многолетние усилия по подрыву Версальской системы. Не случайно в преамбуле не нашлось места положению Берлинского договора о том, что стороны руководствовались «желанием сделать все, что может способствовать сохранению всеобщего мира» (здесь и далее курсив в цитатах мой){776}.
Анализ статей пакта подтверждает обоснованность его однозначного толкования.
По статье 1-й пакта стороны обязывались «воздерживаться от всякого насилия, от всякого агрессивного действия и всякого нападения друг на друга как отдельно, так и совместно с другими державами». Трижды повторенное заклинание «от всякого» призвано было продемонстрировать всем решимость СССР и Германии избегать даже подобия конфронтации. Но когда между ними завязалась жестокая кровопролитная война, спасая лицо, Гитлер твердил о превентивной войне, Сталин — о выигрыше времени благодаря пакту.
Две другие статьи касались случаев вовлечения в конфликты договаривающихся сторон. Предусматривалось, что если одна из сторон «окажется объектом военных действий со стороны третьей державы», то другая сторона «не будет поддерживать ни в какой форме эту державу» (ст. 2). Стороны также взаимно отказывались «участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой стороны» (ст. 4). Это означало, что Германия отказывалась от Антикоминтерновского пакта 1936 г., а Советский Союз — от переговоров о коллективной безопасности со странами Запада{777}.
Еще две статьи закрепляли сближение участников пакта. По статье 3-й «затрагивающие их общие интересы» вопросы становились предметом взаимных консультаций; по статье 5-й — в случае возникновения споров или конфликтов между ними «по вопросам того или иного порядка», стороны обязывались разрешать их «исключительно мирным путем в порядке дружественного обмена мнениями» или путем создания соответствующих комиссий.
Заключенный на десять лет (ст. 6), пакт вступал в силу «немедленно после его подписания» (ст. 7). «Немедленно» — так как дата немецкого нападения на Польшу была уже назначена.
Немедленное вступление в силу пакта и особенно отсутствие положения о прекращении его действия в отношении той стороны, которая сама совершит акт агрессии, тут же обратили на себя внимание. Это был тот самый классический случай подготовки к агрессии, о котором предупреждал в свое время М.М. Литвинов, возглавлявший Народный комиссариат иностранных дел СССР в 1930–1939 гг. Полемизируя с противниками коллективной безопасности, которые ратовали за двусторонние соглашения о ненападении, он говорил в сентябре 1935 г. на Ассамблее Лиги наций: «Не всякий пакт о ненападении имеет целью укрепление всеобщего мира. Б то время как пакты о ненападении, заключенные Советским Союзом со своими соседями, имеют особую оговорку о недействительности пактов в случае совершения агрессии одной из сторон против любого третьего государства, мы знаем и другие пакты, отнюдь не случайно такой оговорки лишенные. Это значит, что государства, обеспечившие себе тыл или фланг подобным пактом о ненападении, резервируют себе возможность безнаказанного нападения на третьи государства»{778}.
Как и планировалось, первой жертвой сговора Сталина с Гитлером пала Польша, атакованная сначала Германией, затем Советским Союзом. Их совместное коммюнике от 18 сентября 1939 г. по поводу «задач советских и германских войск, действующих в Польше», содержало указание на соответствие военной акции двух стран «духу и букве» заключенного между ними пакта{779}. Такое вступление в силу пакта подвигло посольство Франции в Москве на официальный запрос, не означает ли коммюнике, «что между СССР и Германией заключен военный союз»{780}.
Обе стороны пошли на пакт по сугубо геополитическим соображениям. Но в сравнительно узком, ограниченно-геополитическом варианте, когда целями их экспансии были намечены ближайшие соседи Германии и СССР. Однако война мировая — поле для глобальной геополитики. Тут рамки советско-германского сговора стесняли и одну, и другую сторону. Согласие по программе-минимуму не означало их согласие по программе-максимуму. Схватка между ними стала неизбежной, когда реально встал вопрос о лидерстве в Европе. Тогда, когда Сталин отказался предоставить Гитлеру свободу рук на континенте, ограничившись экспансией в южном направлении — в сторону Индийского океана. Отказался согласиться, умерив аппетиты, на присоединение к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии.