Время, когда фактически оформились враждующие группировки крупнейших капиталистических держав: блок агрессоров — нацистская Германия, фашистская Италия, милитаристская Япония и противостоявшие им государства демократического Запада — Великобритания и Франция, не без оснований рассчитывавшие на поддержку заатлантических Соединенных Штатов Америки. В Европе, на Дальнем Востоке, в Африке столкновения этих государств — тоталитарных с демократическими — уже привели к системному кризису международных отношений.
Время, которое Сталин настойчиво определял как наступление «второй империалистической войны», которая «на деле уже началась» (сентябрь 1938 г.){609},[53] но «еще не стала всеобщей, мировой» (март 1939 г.){610}. Исходные определения, от которых отталкивался советский диктатор, формулируя цели своей экспансионистской внешней политики.
Время, когда решались судьбы европейского и всеобщего мира, время исторического выбора между демократией и тоталитаризмом.
Понятно, что Советский Союз как великая евразийская держава отнюдь не стоял в стороне от мирового тренда, всё более вовлекаясь в водоворот предвоенных международных событий. Заметной вехой в этом плане стал XVIII съезд ВКП(б), прошедший в марте 1939 г. Центральным пунктом отчетного доклада Сталина на партийном съезде принято считать провозглашенную им задачу не дать втянуть страну в назревший в Европе всеобщий вооруженный конфликт «провокаторам войны» (читай: странам демократического Запада. — В. Н.), привыкшим загребать жар чужими руками{611}. Но в условиях невиданной милитаризации страны — первой в мире по этому показателю! — задача оставаться вне войны воспринималась не как стремление избежать участия в мировой войне вообще, а самому выбрать момент для вступления в нее. А. Гогун, изучивший объемистый стенографический отчет съезда, охарактеризовал общий тон выступлений делегатов как «съезд воинствующих»{612}.[54] Сталин, вспоминал Н.С. Хрущев (ставший после съезда полноправным членом Политбюро ЦК), готовил высшие партийные кадры к неизбежной «большой войне» с врагами социализма{613}. С исходно «враждебным капиталистическим окружением». При этом советские партийно-государственные деятели смотрели вперед с нескрываемым оптимизмом.
Мировые события развивались в как бы предвиденном коммунистами русле, приближая сроки неизбежного вооруженного конфликта страны Советов с буржуазными государствами. Начало было положено Октябрьской революцией 1917 г. и рождением социалистического государства, бросившего вызов «исторически обреченному» капитализму. Так началось тотальное противостояние в новейшей истории — антагонизм двух систем. Считалось, по Ленину, что отныне «все события мировой политики сосредоточиваются неизбежно вокруг одного центрального пункта, именно, борьбы всемирной буржуазии против Советской Республики…»{614}.
Новое государственное образование на месте бывшей Российской империи, провозгласившее наступление коммунистической фазы в истории человечества, вступило в борьбу не на жизнь, а на смерть с мировым капитализмом. С классово чуждыми государствами, прежде всего с ведущими капиталистическими державами европейского Запада. «Советская власть несовместима с капитализмом Западной Европы, между ними не может быть мира, в лучшем случае может быть неустойчивое равновесие, как в классовой борьбе между трудом и капиталом», — так характеризовал в марте 1922 г. в своей записке в ЦК РКП представитель РСФСР в Италии В.В. Боровский отношения между революционной Россией и странами Запада{615}. Последние не остались в долгу, и извечное геополитическое противостояние Восток — Запад пробрело еще одно, классовое измерение. Лидеры стран по разные стороны классовых баррикад считали конфликт идей и ценностей неустранимым, видя в противнике постоянную угрозу собственному существованию.
То обстоятельство, что большевистская революция в России произошла на фоне и в условиях Первой мировой войны 1914–1918 гг., имело опаснейшие для всеобщего мира последствия. Этой войне обязана своим рождением ленинско-сталинская теория «общего кризиса капитализма», на первом этапе которого — в результате и под непосредственным влиянием мировой войны — произошло «отпадение» России от капитализма. Согласно этой фаталисткой теории, последующие этапы все более «углубляющегося» кризиса системы капитализма должны были вести к новым мировым войнам, и, следовательно, к революционному выходу из войны, по примеру и с помощью России, других стран, подготавливая тем самым окончательную гибель капитализма. Следовало, переводя теорию в область практическую, вести подготовку к очередной «мировой империалистической войне», а значит и к новому раунду всемирной борьбы за коммунизм. Положение о том, что сутью международной политики всего послеоктябрьского периода являются противоречия двух систем и что помыслы «всемирной буржуазии» нацелены, прежде всего, на то, чтобы сокрушить родину социализма, проходит в решениях буквально всех партийных съездов 1920–1930 гг., с завидным постоянством подтверждавших линию на конфронтацию «двух миров».
Десятилетия, отделяющие Первую мировую войну от Второй, характеризуются взаимным стремлением СССР и капиталистических государств подорвать позиции друг друга с применением всего богатейшего арсенала средств борьбы — от экономических и дипломатических до политических и военных. Идеологизация международных отношений в XX веке, изменившая многие устоявшие представления о межгосударственных отношениях, восходит к Первой мировой войне с ее радикальными социальными последствиями, препятствуя нормализации межгосударственных отношений. Факторами идеологизации стали, помимо размежевания между двумя системами — социализмом и капитализмом, зарождение итальянского фашистского и немецкого нацистского движений в противовес западной либеральной демократии, а также привнесение в межгосударственные отношения пацифистскими и другими общественными организациями Европы и Америки критериев морали и нравственности.
Возложив на себя роль «базы и инструмента мировой революции» (Сталин){616}, большевистское руководство СССР рассматривало «мирное сосуществование двух систем» как специфическую форму классовой борьбы в международном масштабе. Рано или поздно мирному сосуществованию должен был прийти конец, так как оно не устраняло, по глубочайшему убеждению его пропагандистов, антагонизма между социализмом и капитализмом. Классовый подход к явлениям международной жизни, наряду с верой в мессианскую роль революционной России в истории, не могли не препятствовать установлению подлинно нормальных отношений с капиталистическим государствами. Разрушительные для цивилизации коммунистические идеи Советская Россия стремилась распространить всюду, где для этого появлялся малейший шанс. Общепризнано, что советская агитация за мировую революцию через разветвленную сеть Коминтерна сама по себе была источником перманентной международной напряженности.
Весьма показателен «знаменитый» Декрет о мире, принятый по предложению В.И. Ленина II Всероссийским съездом советов на четвертом году Первой мировой войны. В этом обращении новой власти России к правительствам и народам воюющих стран с предложением немедленно начать переговоры о «справедливом демократическом мире» достижение такого мира увязывалось со свержением буржуазных правительств — тех самых, которым предлагались переговоры о мире. Написанный Лениным документ заканчивался призывом к «сознательным рабочим» Англии, Франции и Германии «довести до конца дело мира и вместе с тем дело освобождения трудящихся и эксплуатируемых масс населения от всякого рабства и всякой эксплуатации»{617}. Обращение к народам воюющих стран, а не только к их правительствам, Ленин объяснял тем, что «везде правительства и народы расходятся между собой, а потому мы должны помочь народам вмешаться в вопросы войны и мира». По его убеждению, только победоносное международное рабочее движение «проложит дорогу к миру и социализму»{618}.
Взятую классовую линию в вопросе всеобщего мира тогда же подтвердил IV Чрезвычайный Всероссийский съезд советов. В послании президенту США В. Вильсону окончание мировой войны съезд связал с ожиданием, что «недалеко то счастливое время, когда трудящиеся массы всех буржуазных стран свергнут иго капитала и установят социалистическое устройство общества, единственно способное обеспечить прочный и справедливый мир, а равно культуру и благосостояние всех трудящихся»{619}.
Ленинский Декрет о мире примечателен тем, что определил на обозримое будущее советский подход к проблеме войны и мира. Отныне этот подход отражал всего лишь особенности восприятия мировых реалий высшим партийно-государственным руководством новой, советской России. Право судить о том, быть войне или миру, оно оставляло за собой, мало считаясь с другими мнениями и отвергая предложения миролюбивого характера, откуда бы они ни исходили.
Сбывались марксистские предсказания о том, что коммунизм привнесет в международные отношения абсолютно новые принципы, иные, чем прежде, формы и методы дипломатии. Для внешней политики советского государства стало характерным обращение через головы правительств к «трудящимся массам», постоянное стремление увязать актуальные международные проблемы с проблемами социальными, что зачастую исключало практическое решение и тех, и других. Оправдывая свою классовую позицию в мировых делах, советские руководители постоянно заявляли, что внешняя политика Советского Союза якобы отвечает «коренным интересам» народов всех стран. Сталин часто прибегал к этому пропагандистскому приему, добавив его к своим макиавеллистским методам достижения классово-имперских целей.
Разве не показательно, что в период между двумя мировыми войнами в Советском Союзе не было подлинно массового антивоенного движения? Его подменяла партийная пресса, публикации которой едва ли можно считать голосом общественности. Митинги и собрания на местах, призванные продемонстрировать народную поддержку «миролюбивой» советской внешней политики, с лозунгами и резолюциями, заранее подготовленными и одобренными свыше, организовывались исключительно подконтрольными партии профсоюзами и общественными организациями.
Перенесение в сферу международных отношений классового начала означало, что провозглашение Советским Союзом миролюбивых целей в лучшем случае было тактическим приемом. Еще в связи с заключением Брестского мира в марте 1918 г. VII съездом РКП(б) было принято секретное постановление (отмененное после 1970 г.): «Съезд особо подчеркивает, что Центральному комитету дается полномочие во всякий момент разорвать все мирные договоры с империалистическими и буржуазными государствами, а равно объявить им войну»{620}. Слишком долго (до 1934 г.) СССР оставался вне Лиги наций, воплощавшей идею коллективной безопасности. Для Сталина Лига наций была органом, призванным своей «болтовней» о мире и разоружении обманывать массы и служить как «инструмент прикрытия» подготовки новых войн{621}. Призывая к борьбе за мир, сталинский Советский Союз в то же время видел глубинные причины войны в самой системе капитализма, в антисоветской политике капиталистических государств. Большевики не столько думали о сохранности всеобщего мира, сколько о том, как бы подготовить свержение буржуазных правительств революционным насилием. Марксистско-ленинский постулат о необратимой, исторически обусловленной смене общественно-экономических формаций, якобы неизбежно ведущей к победе коммунистической формации, безраздельно господствовал в советском менталитете.
Заявив на XV партийном съезде (1927 г.) устами Сталина о крахе «буржуазного пацифизма и Лиги наций»{622}, советское руководство публично продемонстрировало крайнее недоверие не только к любой дипломатической акции капиталистических стран миролюбивой направленности, но и к мирным инициативам, источником которых были господствовавшие в Эру пацифизма 20-х годов антивоенные настроения зарубежной общественности. Чтобы отвергнуть такие акции и инициативы, достаточно было навесить на них ярлык «буржуазного пацифизма».
Пацифизм, распространившийся в Европе после Первой мировой войны, никогда не приветствовался в СССР, правители которого высмеивали его как «маниловщину». Пацифистская идея «неделимости мира», ставшая основой поисков путей коллективной безопасности, родилась из опыта мировой войны. Его подытожил главный редактор 150-томной «Экономической и социальной истории первой мировой войны» профессор Колумбийского университета (Нью-Йорк) и деятель антивоенного движения США Дж.Т. Шотвелл, писавший, что «война между высокоиндустриальными странами по самой своей природе является интернациональной, а не просто войной двух сторон; она распространяется подобно инфекции и перестает быть контролируемым орудием политики»{623}.
По расхожим партийно-политическим клише расценивалась в СССР идея многостороннего Всеобщего договора об отказе от войны от 27 августа 1928 г. (Пакт Бриана- Келлога — по именам его инициаторов: министра иностранных дел Франции и государственного секретаря США), участники которого — а ими стали 55 государств, за исключением четырех латиноамериканских, — декларировали от имени своих народов, «что они осуждают обращение к войне для урегулирования международных споров и отказываются от таковой в своих взаимных отношениях в качестве орудия национальной политики»{624}. Народный комиссар иностранных дел СССР Г.В. Чичерин интерпретировал ход переговоров о заключении пакта (от чего советская дипломатия была отстранена) как ясное доказательство того, что пакт «есть составная часть подготовки войны против СССР»{625}. Столь тяжкое обвинение в адрес западных стран строилось на том, что обсуждаемый проект пакта предполагал сохранение существующих в Европе договорных систем, которые не устраивали Кремль как противника Версальского порядка. Не устраивали, в частности, договоры, связывавшие Францию с Польшей и Румынией, к которым СССР имел территориальные претензии (стремление установить границу с Польшей по «линии Керзона», вернуть утраченную в Первой мировой войне Бессарабию, а заодно и Прибалтику). Советским людям внушалось, что пакт представляет всего лишь «пацифистскую чечевичную похлебку»{626}.
Хотя с самого начала переговоров о пакте его инициаторы, Франция и США, заявили о том, что пакт будет открыт для присоединения всех государств, включая СССР, для советской стороны этого было мало. Действуя через «дружественную» Веймарскую Германию, она откровенно выказала интерес к «политической стороне вопроса», упирая на свой статус «одной из великих держав»{627}. При этом преследовалась прагматическая цель укрепления международных позиций СССР в условиях разрыва англо-советских отношений и опасной напряженности во взаимоотношениях с Польшей. Еще одной советской целью было воспользоваться переговорами о пакте для того, чтобы попытаться завязать дипломатические отношения с США, упорно отказывавшимися от признания Советского Союза.
Все же стараниями Н.И. Бухарина и М.М. Литвинова, вопреки оппозиции Г.В. Чичерина и «других видных советских лидеров», СССР присоединился к пакту{628}. В своем ответе на приглашение присоединиться к пакту (переданному через французского посла в Москве в день его подписания), советское правительство признало, что «объективно пакт накладывает известные обязательства на державы перед общественным мнением…»{629}. Более того, Советский Союз, преследуя сугубо пропагандистские цели, стал первым государством, ратифицировавшим пакт. По его предложению, сделанному соседним странам, 9 февраля 1929 г. был подписан Московский протокол о досрочном введении в силу обязательств пакта Бриана-Келлога между СССР, Польшей, Румынией, Эстонией и Латвией, не дожидаясь его общей ратификации.
Но именно СССР стал первым государством, нарушившим моральные обязательства по этому пакту в пограничном вооруженном конфликте с Китаем в том же 1929 г. В разгар конфликта Сталин считал необходимым перейти от отрядов, посылаемых в Манчжурию «для выполнения отдельных эпизодического характера заданий» к организации там «повстанческого революционного движения», главным образом силами китайцев, и «установить революционную власть». Он остался доволен перенесением военных действий на территорию Китая, тем, что «здорово их попугали наши ребята из Дальневосточной армии». И все это, по его словам, не противоречило международному праву{630}. Когда в декабре 1929 г. США, Англия и Франция, поддержанные рядом других государств, обратились к правительству СССР с призывом выполнить «свои священные обещания» по пакту Бриана-Келлога для мирного урегулирования советско-китайского пограничного конфликта, они натолкнулись на решительный отказ. В советском ответе обращение трех западных держав оценивалось как «акт недружелюбия» и ничем не оправданное вмешательство в двусторонний конфликт{631}. Сталин так высказался о советском ответе западным странам: «Америку с Англией и Францией с их попыткой вмешательства довольно грубо отбрили… Пусть знают большевиков!»{632}. Для сталинского руководства обязательства по пакту Бриана- Келлога на самом деле не имели никакой ценности.
Принципиальная линия советского руководства «стоять особняком» (Г.В. Чичерин) в международных делах сказалась на его отношении и к проектам укрепления европейского мира, рожденным в Эру пацифизма.
Значительное распространение получили проекты политического и экономического объединения стран континента, автором одного из которых был Р. Куденхове-Калерги (Австрия). В его книге «Пан-Европа» (1923 г.), сыгравшей большую роль в эволюции идеи единения стран континента, России отводилась роль некоего моста между Европой и Китаем, но препятствием были ее опасные социальные эксперименты. Европа, считал автор, должна признать «русскую опасность» и обеспечить свою безопасность путем создания Соединенных Штатов Европы. В конце 1924 г. был обнародован манифест панъевропеизма, а вскоре на конгрессе в Вене было провозглашено образование «Панъевропейского союза», членами которого стали политические и общественные деятели европейского и мирового масштаба: Э. Эррио, Л. Блюм, Э. Даладье, Ж. Поль-Бонкур, поэт П. Валери (Франция), Я. Шахт, К. Вирт, писатели Томас и Генрих Манны (Германия), Ф.Н. Бейкер (Англия), испанский философ X. Ортега-и-Гасет, всемирно известные ученые А. Эйнштейн, 3. Фрейд и другие.
В Советском Союзе, не найдя ничего лучшего, подвергли движение за объединение Европы критике как «реакционное». Между тем это движение явилось здоровой реакцией на бедствия Первой мировой войны.
Однозначно негативную позицию занял Советский Союз в отношении идеи европейского федерального союза, высказанной министром иностранных дел Франции А. Брианом на сессии Ассамблеи Лиги наций в сентябре 1929 г. Деятели, входившие в советское руководство, в большинстве своем — представители ленинской гвардии, исходили из положений, которые были сформулированы Лениным еще в 1915 г. Основатель советского государства считал, что такого рода объединения «при капитализме либо невозможны, либо реакционны», так как они могут быть только соглашением капиталистов о том, «как бы сообща давить социализм в Европе, сообща охранять награбленные колонии…»{633}.
Исходя из политико-дипломатической установки, что любая организация капиталистических стран имеет явной или скрытой целью борьбу против СССР («кто не с нами, тот против нас»), НКИД СССР инструктировал советские представительства в странах, которым Франция официально предложила войти в состав предполагаемой европейской федерации, в беседах на эту тему «указывать на абсолютно отрицательное отношение нашего Союза к плану Бриана»{634}. Однако когда встал вопрос о приглашении СССР к участию в обсуждении вопроса по дипломатическим каналам, М.М. Литвинов (сменивший в 1930 г. на посту наркома иностранных дел Г.Б.Чичерина) вновь, как и в случае с Пактом против войны 1928 г. (пактом Бриана — Келлога), высказался за принятие приглашения.
В фондах Архива внешней политики Российской Федерации сохранилось письмо М.М. Литвинова на имя И.В. Сталина от 27 июня 1930 г., которое позволяет несколько раскрыть тайные мотивы советской политики. Литвинов писал: «Мне представляется, что можно провести некоторую аналогию между нынешней затеей Бриана и пактом Келлога. И та, и другая затея может быть целиком направлена против СССР, если мы добровольно, несмотря на приглашение, останемся совершенно в стороне; а с другой стороны, она может быть значительно обезврежена в случае нашего участия в той или иной форме, хотя бы с целью разоблачения». И в конце письма: «Представляется совершенно необходимым иметь в стане врага, по крайней мере, своего наблюдателя»{635}. Ограниченность архивного материала не позволяет выяснить до конца, то ли Литвинов, известный своей прозападной ориентацией, искал обходные пути вовлечения СССР в общеевропейский процесс, то ли его целью действительно было вести деструктивную работу изнутри, «в стане врага»{636}.
Важно отметить — и это стало известно лишь из архивных документов, — что Политбюро ЦК ВКП(б) на своем заседании 25 сентября 1930 г. приняло решение о неучастии СССР в переговорах о Европейском союзе{637}. Оно было принято после того, как 27 европейских государств согласились с тем, что «тесное сотрудничество в международных делах является жизненно необходимым для поддержания мира»{638}. Правда, благодаря усилиям М.М. Литвинова кое-какие переговоры с участием СССР продолжились. Но безрезультатно. Подход советских руководителей к решению проблемы международной безопасности по-прежнему определялся линией на конфронтацию с капиталистическими странами{639}. Проект Бриана не был реализован, но из движений того времени за объединение стран континента вырос Европейский союз наших дней.
Даже в середине 1930-х годов, во времена провозглашения Советским Союзом своей приверженности политике коллективной безопасности, вряд ли в Кремле были убеждены в ее осуществимости. По двум, согласно марксистско- ленинской трактовке вопроса, причинам. Во-первых, из-за межимпериалистических противоречий как носивших непримиримый характер. Во-вторых, из-за раскола мира на две системы в результате победы большевистской революции в России, превратившего международные отношения в арену борьбы между «восходящим» социализмом и «загнивающим» капитализмом. Кремлевские руководители еще долго будут считать войны, в том числе всеобщие (мировые), само собой разумеющимися. Сомнений в том, что социалистическому государству рано или поздно придется схватиться с врагами, капиталистическими государствами, не было. Именно со всеми — с «мировым империализмом».
Говоря о советской политике коллективной безопасности перед Второй мировой войной, обычно связывают ее проведение исключительно с именем М.М. Литвинова, наркома иностранных дел СССР в 1930–1939 гг. Фиксируя тем самым (вольно или невольно), что эта политика оказалась востребованной временно, в тактических целях. И для того, чтобы выиграть время для Большого террора 1937–1938 годов, и для того, чтобы попытаться припугнуть Гитлера возможной реанимацией Антанты времен Первой мировой войны. Во всяком случае, в сталинском «Кратком курсе истории ВКП(б)» (сентябрь — октябрь 1938 г.), не найти ни вразумительной ссылки на коллективную безопасность, ни даже упоминания коминтерновского народного фронта против фашизма и войны. А ведь и в том, и в другом случае официально провозглашался переход к новой стратегии в международной политике СССР и деятельности Коминтерна — «штаба мировой революции».
[53] Имеется в виду появившаяся в этот день газетная версия последней главы «Краткого курса истории ВКП(б)» с ее международным разделом, принадлежащим, как говорят архивные документы, самому Сталину.
[54] В свою очередь В. А. Невежин, обобщив разнообразный печатный и архивный материал на эту тему, опубликовал целую книгу — см. сноску 37.