В Европе, остававшейся эпицентром Холодной войны, Советский Союз, несмотря на окончание войны, сохранял большие силы. Его курс на запугивание Запада военной мощью был одной из главных причин возраставшей международной напряженности. О степени этой напряженности можно судить по пропагандистской схватке, развернувшейся на очередной, 3-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН в Париже (сентябрь-октябрь 1948 г.). Заметным явлением на сессии стало выступление 28 сентября главы делегации Бельгии, ее премьер-министра П. Спаака{738}, обратившегося к советской делегации со словами: «Империя Советского Союза простирается от Дальнего Востока до Балтийского моря и от Черного до Средиземного моря. Власть его ощущается теперь даже на берегах Рейна… и Советский Союз спрашивает, чего опасается другая сторона!.. Дело в том, что внешняя политика Советского Союза теперь более честолюбивая и смелая, чем политика самих царей»{739}. Напомнив о «Четырех свободах» американского президента-либерала Ф. Рузвельта, Спаак потребовал, чтобы советские руководители освободили людей на Западе от чувства страха, которое они испытывают перед военной мощью СССР{740}.
Современники на Западе сравнивали выступление П. Спаака по силе эмоционального воздействия на общественность с речью У. Черчилля в Фултоне. Позднее, во время визита в СССР с бельгийской правительственной делегацией, Спаак вернулся к тому, что он назвал «важным вопросом». «Начиная с 1948–1949 гг.», заявил он советским руководителям, западные страны «жили под впечатлением страха», считая, что они находятся под угрозой со стороны Советского Союза. По его словам, «этот страх лежал в основе создания НАТО и Западного блока»{741}.
Однако тщетно было бы по тогдашней советской прессе найти что-либо дополнительно о содержательной части выступления П. Спаака. Но о том, что оно задело советскую делегацию на сессии Генеральной Ассамблеи ООН за живое, можно судить по ответной речи главы делегации А.Я. Вышинского, которая пестрела выражениями: «…Никаких фактов. Одна риторика, одна истерия по поводу какого-то страха». Красноречие премьер-министра Бельгии потрачено «на совершенно посторонние и никчемные речи», полные «враждебных Советскому Союзу, совершенно нелепых и необоснованных положений»{742}. Мои попытки выяснить через Архив внешней политики РФ реакцию в Кремле на выступление Спаака ни к чему не привели. Отказ от поисков соответствующих архивных материалов мотивировался тем, что советские руководители были слишком заняты государственными делами, чтобы обратить внимание на выступление «какого-то Спаака». Каждый, кто видел протоколы заседаний Политбюро, на которых рассматривались десятки и сотни самых различных вопросов, может по достоинству оценить истинные мотивы отказа работников архива.
Некоторое представление о том, насколько в Москве были недовольны выступлением П. Спаака, дают сообщения, поступавшие от посольства СССР в Бельгии (посол в этой стране входил в состав советской делегации на сессии Генеральной Ассамблеи ООН). В одном из них о речи Спаака говорилось, что по своей антисоветской направленности она «превосходила все предшествующие его выступления»{743}. В отчете посольства за 1948 г. предлагались средства давления на Бельгию «на случай, если бы [они] понадобились при известных условиях», с предъявлением «серьезных претензий (в общей или ультимативной форме)»: требования прекращения поставок урановой руды в США, выхода Бельгии из Западного и Атлантического союзов, полной и немедленной репатриации в СССР всех перемещенных лиц из числа советских граждан, запрещения всех эмигрантских антисоветских комитетов «с выдачей нам военных преступников, в них засевших», запрещения органов белогвардейской пропаганды, прекращения бельгийской опеки над Руанда-Урунди{744}.
Были и веские внутриполитические причины, объясняющие заинтересованность властей в нагнетании Холодной войны. Срочно требовалось освежить явно потускневший за годы мировой войны образ врага в лице западных стран, переломить массовую психологию доброжелательности к союзникам, сформировавшуюся в условиях борьбы с нацизмом.
Судя по публичным высказываниям кремлевских руководителей, они опасались, что доверие народных масс к властям не столь велико, как им бы хотелось. Опасения эти были не напрасны. Например, в ходе кампании по выборам в Верховный Совет СССР в конце 1945 — начале 1946 г., «компетентные органы» сообщали с мест «об антисоветских и хулиганских проявлениях», выражавшихся в разбрасывании листовок и распространении частушек антисоветского содержания. Арестованный инвалид войны И.Ф. Туленков призывал избирателей быть осторожными в выборах кандидатов в депутаты, «а то выберем такое правительство, которое снова навяжет нам войну»{745}.
Наибольшие опасения вызывала морально и общественно активизировавшаяся советская интеллигенция. Постановлениями ЦК ВКП(б) от августа 1946 г. с критикой «идеологических ошибок» в работе журналов «Звезда» и «Ленинград» и в репертуаре драматических театров высшее партийно-государственное руководство положило начало многолетним гонениям на творческую интеллигенцию, представители которой обвинялись в проявлении «раболепия и низкопоклонства перед иностранщиной», даже в «политической неблагонадежности». За ними последовали другие партийные постановления по так называемым «идеологическим вопросам», на самом деле отразившие сталинский антиинтеллектуализм послевоенных лет{746}.
Чтобы предотвратить «тлетворное», по их разумению, влияние Запада, власти широко использовали партийный аппарат и агентурную сеть КГБ. В мае 1947 г. М.А. Суслов, возглавлявший Отдел внешней политики ЦК ВКП (б), сообщал руководителям партии и правительства о том, что Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (БОКС) «без разрешения МИД СССР» систематически берет для просмотра иностранные фильмы в английском, французском, итальянском посольствах. На копии этого документа В.М. Молотов наложил такую резолюцию: «ВОКС оказался в роли сводника наших людей с иностранными посольствами и их пособника»{747}. Одно из политических обвинений против руководителей Еврейского антифашистского комитета, арест которых готовился исподволь, сводилось к тому, что они «ориентируются на американцев»{748}. Еще дальше пошел Г.М. Маленков, заявивший на совещании Коминформа 1947 г., что представители «некоторых неустойчивых слоев» интеллигенции, «зараженных болезнью низкопоклонства перед всем заграничным… легко становятся пищей для иностранных разведок»{749}. Так начал интенсивно формироваться новый образ внутреннего врага — «агентов американского империализма». (Попытки российских властей в наши дни заклеймить участников общественных организаций и движений как «иностранных агентов», «национал-предателей», «пятой колонны» — репрессивные методы из большевистского арсенала.)
Запреты на зарубежные контакты советских людей распространялись буквально на все: от воспрещения смешанных браков до ужесточения цензуры на все виды информационной продукции и на фактический разрыв культурных и научных связей с другими странами. Показателен пример с публикацией на русском языке журнала «Сторонники мира», который до этого уже выходил на нескольких иностранных языках. В начале 1950 г. решено было выпускать журнал, начиная с марта, и на русском. Сигнальный экземпляр журнала (это был его седьмой номер) был представлен самому Сталину, а копии — Маленкову, Молотову, Берии, Микояну, Кагановичу, Булганину, Суслову. Из 20-тысячного тиража половина предназначалась к распространению за рубежом, половина — в Советском Союзе{750}. Однако этот журнал сторонников мира, о безусловной поддержке которых неустанно и много говорили советские руководители, могли читать далеко не все. Архивный документ зафиксировал записку ответственных работников Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) на имя М.А. Суслова, в котором сообщалось, что «журнал предназначался для распространения лишь среди руководящего партийного и советского актива»{751}.
Страна, только что пережившая страшные четыре года советско-германской войны, снова оказалась задавленной «антиимпериалистической» пропагандой, внушавшей советским людям, что они не застрахованы от опасности новых вражеских нашествий, на сей раз со стороны государств Запада, возглавляемых США. И подавляющее большинство людей, лишенное иной информации, естественно, верило официальной пропаганде.
Определенный интерес представляет осевшая в архивном фонде Отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (Агитпропа ЦК) информация о реакции населения на опубликованное в сентябре 1946 г. партийно-правительственное сообщение о повышении цен на продукты питания. Чтобы выявить настроения людей в связи с принятием такого непопулярного решения, работники Агитпропа посетили собрания трудящихся Москвы, прошедшие в своем большинстве, по их оценке, «организованно». Но на некоторых собраниях «имели место провокационные выкрики». В качестве примеров приводились мнения «некоторых рабочих» о том, что повышение цен связано с «неизбежностью войны в ближайшее время». Отмечалось, что «на собраниях докладчикам и беседчикам задается много вопросов о войне»{752}. Еще в одном архивном партийном документе приводится перечень свыше полусотни вопросов, заданных партийным лекторам рабочими и служащими предприятий и учреждений Москвы и семи областей. Первыми двумя вопросами, открывавшими список, были: «Будет ли война?» и «Не вызвано ли повышение цен сложной международной обстановкой?»{753}.
Многое для понимания «структурных противоречий» Холодной войны дает тот знаковый факт, что она возникла при жизни Сталина. При нем же мир стал свидетелем таких острейших ее проявлений, как захват власти коммунистами в Чехословакии в 1948 г., Берлинский кризис 1948–1949 гг., победа коммунистов в континентальном Китае, Корейская война 1950–1953 гг. Угроза перерастания Холодной войны в войну «горячую» была постоянной, реальной. Имея в виду субъективную сторону дела, нельзя не прийти к заключению, что возможность подобной трансформации отвечала марксистской установке на все возрастающее обострение борьбы двух систем.
Признание правомерности постановки вопроса об особой ответственности Сталина в возникновении Холодной войны нашло отражение в издании в 1990-е гг. Институтом всеобщей истории РАН двух созвучных по названиям сборников «Сталин и Холодная война» и «Сталинское десятилетие Холодной войны», основанных на новых архивных данных. Сторонники традиционной для советской историографии точки зрения на роль Сталина находят оправдание его деятельности в ссылках на «прагматизм», «национальный большевизм» (в смысле приверженности национально-государственным интересам). Но «прагматизм» Сталина был сугубо марксистским. Основу его политической культуры составляли марксистско-ленинские теоретические представления о характере и перспективах всемирно-исторического процесса. Другими словами, его «прагматизм» ограничивался системой классовых постулатов с прицелом на то, чтобы нанести как можно больший ущерб мировому капитализму. Это определяло достаточно узкие рамки историко-политического сознания Сталина, классовость категорий его представлений, однозначную направленность его мышления. Следовательно, и действий. Действий абсолютного диктатора, чьи единоличные решения отражали глубокую убежденность в том, что он владеет секретом принципа политической целесообразности. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что Сталин был деятелем державным. А державная политика имеет свою логику, свои плюсы, равно как и свои минусы. Такие его государственные акты, как заключение пакта с Гитлером в 1939 г. и провоцирование конфликтов с западными странами по окончании Второй мировой войны, скорее говорят не в пользу мнимого прагматизма Сталина, а об авантюризме его политики. Известный российский физик академик Е.Л. Фейнберг, находившийся в близких отношениях с учеными-создателями советской атомной бомбы, вспоминая о времени, когда было покончено с американской атомной монополией (1949 г.), добавляет: «…и Сталин сразу начал войну в Корее»{754}.
В воспоминаниях Н.С. Хрущева мы читаем о том, что с началом Холодной войны Сталин «уже обряжался в тогу военачальника возможных будущих походов»{755}. Именно при Сталине получила устойчивое распространение военно-по- литическая формула «двух лагерей» на мировой арене, заменившая собой формулу «двух систем», которая отдавала приоритет общественно-политическим различиям, но все же переносила час решительной схватки на будущее. Формула «двух лагерей» означала приближение этого часа. Во всяком случае, если в Советском Союзе начало Холодной войны приписывали речи У. Черчилля в Фултоне, в то время отставного английского премьер-министра, то гораздо больше оснований говорить об ответственности за Холодную войну действовавшего советского диктатора, который, как известно, чувствовал себя достаточно вольно как в сфере внутренней, так и внешней политики.
Авторитетных суждений, указывающих на причинно- следственную связь между теорией и практикой сталинизма, с одной стороны, и зарождением Холодной войны, с другой, более чем достаточно. Суждений, принадлежащих как профессиональным историкам, так и известным политикам. При этом наблюдается сближение позиций в этом вопросе отечественных и зарубежных исследователей. Р. Такер, автор двухтомной биографии Сталина, анализируя внутреннюю борьбу в советском руководстве по вопросам внешней политики в последний период его жизни, полемизировал с теми американскими коллегами, которые полагали, что к концу жизни Сталин склонялся к смягчению напряженности в отношениях с Западом. Наоборот, доказывал Такер, советский лидер по-прежнему считал, что в области международных отношений следует опираться на силу и только на нее. Позже, в интервью ведущему коммунистическому органу, он развил свою мысль, отметив: Сталин и его приверженцы исходят из того, что «величие государства заключается в его военной мощи, способности контролировать и подчинять других»{756}. Суждение Такера совпадает с мнением М. Тэтчер, назвавшей в бытность ее премьер-министром Великобритании «настоящей причиной» Холодной войны «крайне жестокую сталинскую систему»{757}. При этом Тэтчер опиралась на представления о причинах Холодной войны, широко распространенные на Западе.
Каковы были замыслы советского руководства при Сталине, готово ли оно было идти до конца — до решающей вооруженной схватки с капитализмом, однозначно трудно сказать. Пока не будут полностью доступны исследователям партийные и военные архивы (а они раскрывают свои тайны неохотно), об этом нельзя судить с уверенностью. В окружении Сталина, если опираться на официальные заявления, такой исход противостояния Западу не исключался. Вряд ли можно считать совершенно безобидным определение «Все дороги ведут к коммунизму» из доклада В.М. Молотова в ноябре 1947 г. по случаю 30-летия Октябрьской революции. Вошедшее в текст песни, которую почти ежедневно распевали по радио, оно следовало после слов докладчика о том, что «судорожные усилия империалистов, под ногами которых колеблется почва, не спасут капитализм от приближающейся гибели»{758}.
Как известно, оба пика роста влияния социализма приходятся на две мировые войны и их непосредственные последствия. В обоих случаях, как при рождении советского социалистического государства в 1917 г., так и при образовании «мировой социалистической системы» после 1945 г., это было результатом применения силы. В первый раз — по ленинскому рецепту превращения империалистической войны в гражданскую, во второй — с помощью советских вооруженных сил.
Под углом социальных последствий мировых войн рассматривались на партийном съезде 1952 г. перспективы капитализма. В выступлении Сталина на съезде восхвалялась работа «ударной бригады» мирового революционного и рабочего движения — советских коммунистов, «особенно в период второй мировой войны», когда они помогли народам, «томящимся под гнетом капитализма». Теперь, когда от либерализма буржуазии «не осталось и следа», продолжил он, имеются «все основания» для победы братских партий «в странах господства капитала»{759}. Отчетный доклад сталинского руководства предрек системе капитализма окончательный развал в третьей мировой войне{760}, оставив без ответа вопрос, почему не оправдались точно такие же прогнозы о близкой гибели капитализма, которые щедро раздавала партийная пропаганда перед Второй мировой войной.
Но что имело большее значение: традиционное геополитическое соперничество, на сей раз между резко усилившимися СССР и США (вскоре их назовут «сверхдержавами») или противоположность их социально-политических систем? Вопрос тем более закономерен, что еще в начале века знатоки геополитики предсказывали наступление времени американо-российского соперничества в мировом масштабе. С одной стороны, несомненно, что сложившийся после Второй мировой войны биполярный мир в виде противостояния СССР и США основывался на объективных реалиях второй половины XX века. К Соединенным Штатам, шедшим к глобализму с рубежа XIX–XX вв.{761}, присоединился Советский Союз, добавивший к своим огромным естественно-географическим ресурсам возросшую военно-политическую мощь. С другой стороны, в итоге мировой войны Советскому Союзу впервые удалось реализовать давнюю, со времен Октябрьской революции, стратегию усиления мировых позиций социализма. Сталин «все дела» вел к тому, чтобы победил коммунизм, говорил В.М. Молотов, подводя итог его государственной деятельности{762}.
Вызов, открыто брошенный капитализму в 1917 г. в России, ко второй половине XX в., подкрепленный мощью одной из двух сверхдержав, приобрел по-настоящему глобальный масштаб. Биполярность мира, заложенная Октябрьской революцией, приняла реальные очертания тотальной конфронтации между «двумя мирами». Вылазки и набеги из «осажденной крепости», какой долго считал себя Советский Союз, сменились его активными, наступательными действиями по всему периметру своих границ.
Для раскрытия положения о «структурных противоречиях» сторон в Холодной войне следует ввести эту проблему в контекст конфликта социально-политических систем. В самом деле, разве не имеет решающего значения то, что сторонами конфликта были столь различные, просто взаимоисключающие системы? Запад представляли в этом конфликте страны с развитой демократией, где функционировали избранные на всеобщих выборах парламенты и президенты, многопартийные системы, существовали свобода печати и влиятельное общественное мнение (при всех издержках, связанных с ужесточением Холодной войны). В сталинском Советском Союзе картина была совершенно иной. Налицо были атрибуты тоталитарной системы «партии-государства»: господствующая безальтернативная партийная идеология и государственное насилие как основной метод решения внутренних и внешних задач.
Как правило, кризисные ситуации в первые послевоенные годы создавались сталинским Советским Союзом или при его явной или тайной поддержке. Коммунистический, или классовый, империализм оказался наиболее опасной разновидностью империализма, поскольку он исходил из постулата классовой непримиримости, подчинив идее классового антагонизма все, вплоть до моральных принципов. Стороны в конфликте различались не только принципами, но и методами проведения внешней политики. Это ставит под вопрос распространенное мнение, что человечеству удалось избежать превращения Холодной войны в «горячую» только благодаря установившемуся в мире ракетно-ядерному паритету.
Характерная для международных отношений XX в. идеологизация достигла своего пика в Холодной войне. Идейно-политические установки определяли столь многое, что едва ли не все конфликтные события приобретали выраженный идеологический оттенок.
Обусловленная не подлежащими пересмотру идеологическими установками, советская внешняя политика развивалась как бы автономно от жизненной ткани международных отношений. Отсюда ее заторможенная эволюция, постоянное запаздывание с реакцией на перемены в мире, ее, в конце концов, обнаружившаяся для всех неспособность принять ответный вызов капитализма.
При создании Коминформа в 1947 г. были реанимированы механизмы контактов и связей, внедренных Коминтерном в практику его иностранных секций. Выращенные в Москве коминтерновские кадры были теми людьми, руками которых насаждалась «народно-демократическая» власть в странах Центральной и Восточной Европы. И много позже советские руководители не раз демонстрировали свою приверженность вечной идее мировой революции.
Рассматривая себя как самодостаточное явление истории, Советский Союз и при Сталине, и после него постоянно держал курс на «победу социализма во всемирном масштабе». К чему приводит безудержное стремление к преобладанию в мире, хорошо видно на примере нацистской Германии. Нечто схожее случилось и с Советским Союзом, которого подточило и погубило длительное противостояние с продвинутыми странами Запада.
По окончании Второй мировой войны, воспользовавшись Холодной войной, СССР продолжил стратегический курс на подрыв единой системы мировых политических и экономических связей. Образование «мировой социалистической системы» трактовалось не иначе, как возникновение международных отношений нового типа — в отличие и в противовес существующему мировому порядку. Сталин подвел под этот курс экономическую основу известным заявлением о распаде единого всеохватывающего мирового рынка и об образовании двух параллельных мировых рынков, «тоже» (как и «два лагеря») противостоящих друг другу{763}. Организация Объединенных Наций, заклейменная как орудие англо-американского диктата, использовалась (по опыту советского участия в Лиге наций) в качестве международной трибуны для «разоблачения» явных и мнимых антисоветских планов и намерений. Прошли годы, прежде чем Советский Союз присоединился к таким эпохальным решениям ООН, как принятая в декабре 1948 г. Генеральной Ассамблеей Всеобщая декларация прав человека.
Еще одной проблемой в противостоянии СССР и Запада стала сохраняющаяся с довоенного времени безоговорочно негативная советская позиция в вопросе интеграционных процессов в Европе{764}. Вторая мировая война, оставившая после себя еще более опустошенную и еще более расчлененную Европу по сравнению с периодом после Первой мировой войны, никак не повлияла на эту позицию. В начале 1946 г. редакция журнала «Большевик», отвечая на вопрос читателя о капиталистическом окружении, отвергала с порога призывы таких европейских деятелей, как У. Черчилль, возобновить усилия по строительству единого континента, высмеивая попытки вытащить «из нафталина замызганное знамя “пан-Европы” и собирать под ним всех темных дельцов, шумящих о новой войне». Досталось и основателю панъевропейского движения в новейшее время Р. Куденхове- Калерги, обвиненному в том, что он возглавлял «политический притон» под вывеской Соединенных Штатов Европы, а теперь «предлагает свой залежалый товар легковерной американской публике» (один из конгрессов панъевропейского союза состоялся в США в годы Второй мировой войны){765}.[61]
Глобализация международных отношений в XX веке, с такими ее выбросами-катаклизмами, как две мировые и Холодная войны, превратила конфронтацию в стержень исторического развития в новейшее время. Поднятая с регионального на мировой уровень, конфронтация как бы оправдывает то, что большее внимание при анализе основных проблем и тенденций века обращается на военно-стратегические и политико-дипломатические факторы. Но в таком случае страдает должное понимание сути мировых конфликтов — их социально-политических корней, подлинных причин, породивших эти конфликты. Это верно в отношении всех трех конфликтов — обеих мировых и Холодной войн. Во всех этих случаях конфликты зародились в недрах милитаристских или тоталитарных систем, а победителями из них выходили более передовые, продвинутые системы. В Холодной войне удалось избежать худшего только потому, что длительная конфронтация выявила, с одной стороны, перевес сил либеральной демократии, принципиально отвергающей путь насилия, и нежизнеспособность советской социалистической системы, с другой.
Глава 13.
Об историко-геополитическом наследии советско-германского пакта 1939 года
[61] Ответственное лицо в редакции оставило помету: «Хорошо написано…» (там же, л. 144). Тогда же, в годы войны, в США появилась еще одна книга на тему Пан-Европы // Coudenhove-Kalergi R.N. Crusade for Pan-Europe. Autobiography of a Man and a Movement. New York., 1943.