Пакт, изменивший ход истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

19 декабря, а 22 декабря последовало немецкое предложение возобновить прерванные в марте 1938 г. переговоры о предоставлении 200-миллионного кредита (в рейхсмарках) для оплаты германского экспорта в СССР в последующие два года в обмен на поставки советского сырья по составленному немцами списку. Предоставление кредита было обусловлено ежегодным увеличением советских сырьевых поставок на 150 млн. марок^{240}.

Согласие на переговоры, переданное через полпреда СССР в Германии А.Ф. Мерекалова 10 января 1939 г. заведующему экономико-политическим отделом МИД Германии Э. Вилю, сопровождалось предложением возобновить их безотлагательно. При этом полпред настаивал на перенесение переговоров в Москву, заявив, что советское правительство придает этому символическое значение как проявлению подлинного стремления сторон восстановить взаимные экономические связи. По немецкой версии беседы, Мерекалов пошел еще дальше, заявив, что его личное участие как полпреда в этом деле следует рассматривать «как выражение желания Советского Союза открыть новую эру в германо-советских отношениях»{241}.

Отечественные документальные издания (как советского, так и постсоветского времени) никак не подтверждают эту немецкую версию беседы Э. Виля с советским полпредом. Из них мы узнаем, что визит советского полпреда в МИД Германии касался только вопроса о возобновлении переговоров о кредите^{242}. Однако не исключено, что опубликована не вся советская документация в данной связи. Неясно, например, почему миссия сообщить о советском согласии на немецкое предложение возобновить торгово-экономические переговоры, сделанное через торговое представительство СССР в Берлине, была возложена на полпредство. Естественно предположить, что А.Ф. Мерекалов так или иначе объяснял, почему он, а не торгпред, пришел с ответом. Как естественно и то, что если потребовалось решение Политбюро на рутинное продление соглашения о торгово-платежном обороте с Германией, то оно принимало решение и по намного более важному вопросу о немецких кредитах. Но о таком решении Политбюро ничего не известно. Нет и опубликованных инструкций полпреду, которыми он должен был руководствоваться. Никаких документов, по которым можно судить о мотивах советского согласия на переговоры с переносом их в Москву, в этих изданиях мы не находим. Еще один пример — далеко не лишний — тайны, окружающей предвоенные советско-германские отношения, приведшие к пакту о ненападении 23 августа 1939 г.

Между тем именно принципиальная, политическая сторона дела больше всего занимала умы И.В. Сталина, а также В.М. Молотова и А. А. Жданова, наиболее в то время приближенных к вождю членов Политбюро. Попытки французских дипломатов в Москве и Берлине выведать у советских представителей, не перерастут ли контакты, начавшиеся как экономические, в контакты политические, ни к чему не привели. Заместитель наркома иностранных дел В.П. Потемкин, принимая временного поверенного в делах Франции в СССР Ж. Пайяра, заявил, что он считает такую перспективу «менее всего вероятной», но добавил дежурную фразу: «Тем не менее, мы никогда не отказывались от возможности нормализовать наши отношения с любым государством»{243}.

Кредитное соглашение между СССР и Германией от 19 августа 1939 г. было подписано всего лишь за несколько дней до заключения советско-германского пакта о ненападении. Это хорошо показывает, что сами по себе соображения торгово-экономического порядка не играли особой роли в сближении сторон в политическом плане. Кредитное соглашение не стало необходимым подготовительным этапом движения к пакту, как это пыталась изобразить официальная пропаганда в сообщении правительственных «Известий» накануне приезда в Москву для подписания пакта нацистского министра иностранных дел И. Риббентропа. Это соглашение имело существенное, но отнюдь не определяющее значение для заключения пакта. Между двумя соглашениями, экономическим и политическим, не было взаимообусловленности. И шли торгово-экономические переговоры ни шатко, ни валко, раз они не имели официально приписываемого им значения. Зато они служили удобным прикрытием для политических переговоров, которые советская сторона в целях маскировки называла «разговорами», а немецкая — «беседами». Вывод о второстепенном значении экономического фактора в советско-германском сближении подчеркивает важность раскрытия иных, более весомых мотивов заключения пакта. Мотивов, не спонтанно возникших между 19 и 23 августа, а основательных, продуманных.

Через день после получения в Берлине согласия Советского Союза на возобновление переговоров о торговле и кредитах в немецкой столице произошла настоящая сенсация. 12 января на дипломатическом приеме неожиданно для присутствующих Гитлер, до этого демонстративно избегавший советского полпреда, теперь столь же демонстративно завел с А.Ф. Мерекаловым разговор, длившийся по подсчетам английского поверенного в делах в Германии, семь минут^{244}. По оценке корреспондента агентства United Press, это была «самая продолжительная и самая сердечная беседа Гитлера» с советским полпредом. Она послужила основанием для распространения в немецкой столице слухов о переговорах на предмет заключения советско-германского пакта и о намерении Москвы изменить свой курс в отношении «авторитарных государств»^{245}.

Но вот что мы читаем о беседе в опубликованной записи из дневника А.Ф. Мерекалова. Гитлер «поздоровался, спросил о житье в Берлине, о семье, о моей поездке в Москву, подчеркнув, что ему известно о моем визите к Шуленбургу в Москве, пожелал успеха и распрощался». Не странно ли, что в обоих на сегодняшний день известных советских документах о беседе, скупых в изложении ее содержания и повторяющих друг друга[23], столь неординарное событие для мира дипломатии, в котором так много значат публичные знаки внимания, выглядит как достаточно обыденное?

Демонстративно выказанный нацистским лидером знак особого внимания к советскому полпреду не мог не вызвать самых различных предположений и слухов. Гитлер, писал «Большевик» о его беседе с советским полпредом, не раскрывая, однако, содержания разговора[24], «поразил всех». Тут же возник вопрос, что сказал или что мог сказать советскому полпреду нацист номер один. По полученным по каналам американской прессы сведениям, Гитлер «как говорят, просил советского посла сообщить Сталину, что Германия в настоящее время не имеет никаких замыслов в отношении Украины, и предложил обменяться мнениями, на что Сталин ранее уже дал согласие»[25]. («Обмен мнениями» между Гитлером и Сталиным выразился в дальнейшем в обмене между ними шестью письмами, до сих пор не преданными огласке, кроме — официально — одного). Эта информация, дополненная ссылкой на позицию Сталина, поступила в Вашингтон из посольства США в Москве, а ее источником была американская пресс-служба в Лондоне. Как видим, событие, происходившее в Берлине, было подхвачено мировой прессой, обрастая новыми слухами. Рассмотрим, были ли для подобных слухов, в частности относительно Украины, какие- либо основания.

Оказывается, были. Вопрос о германских притязаниях на Украину, возникший после расчленения Чехословакии в марте 1939 г. и образования «Независимой Карпатской Украинской республики» с собственным правительством, все еще шумно обсуждался иностранной прессой, что, видимо, перестало отвечать планам Гитлера. «Украинская проблема» была одним из пунктов повестки дня встречи Гитлера с министром иностранных дел Польши Ю. Беком в Берхтесгадене, проходившей 5-го января. Буквально на следующий день полпредству СССР в Германии стало известно о заявлении Гитлера, что «на ближайший период эта [украинская] проблема вообще неактуальна, и приступать к коренному разрешению ее Германия не собирается»[26]. По информации, поступившей из Италии, слухи о планах Гитлера в отношении Украины приписывались проискам французов^{246}. В эти же дни польский посол в Париже, передавший своему американскому коллеге У Буллиту подробности польско- германских переговоров, сообщил, что Гитлер убедил Бека в том, что у него нет намерения воевать с Советским Союзом в наступившем году^{247}.

Дипломатический прием у Гитлера, на котором он говорил с советским полпредом, считался новогодним и начался в полночь 12 января. К этому позднему часу он уже получил сведения из Рима, где в полдень того же дня находившийся там с официальным визитом английский премьер-министр Н. Чемберлен допытывался у итальянского диктатора Б. Муссолини, насколько оправданы опасения, что Гитлер собирается пустить в ход свои войска. При этом Чемберлен начал с Украины как ближайшей цели немецкой агрессии^{248}. О результатах переговоров в Риме стало известно не только в Берлине, но и в Москве, где они интерпретировались как поощрение со стороны Англии германской экспансии против СССР.

В свете всего этого не будет преувеличением предположить, что Гитлер, пожелавший продемонстрировать перед всеми изменение своего отношения к Советскому Союзу, вполне мог затронуть в разговоре с его официальным представителем потенциально конфликтную на тот момент «украинскую проблему» в советско-германских отношениях, следовательно, и перспективы ее урегулирования. Снятие украинской темы, вызывавшей известную озабоченность у сталинского руководства, было весьма кстати. Отметим также, что война в Испании, в которой Германия и СССР находились по разные стороны баррикад, шла к концу, потеряв былую остроту. Отметим и то, что обе страны только что вступили на путь оживления торгово-экономических отношений. Шла, судя по всему, практическая реализация принятого Гитлером решения «быть заодно со Сталиным».

Если Гитлер поставил целью внести раскол в ряды стран, которые обвинял в проведении «политики окружения» Германии, то он добился своего. В конце января французский поверенный в делах в Москве Ж. Пайяр в беседе с В.П. Потемкиным попытался заострить «украинскую проблему», но тут же натолкнулся на возражение. Потемкин напомнил французскому дипломату, что «сам Гитлер признал проблему менее актуальной, чем вопрос о колониях и другие, касающиеся Западной Европы»^{249}. Суждение о том, что у нацистского агрессора вполне хватает забот на Западе, отражало устойчивое мнение советского руководства.

Вот что сообщал в Лондон советник английского посольства в Москве Г. Верекер по поводу публикации, посвященной украинскому вопросу, появившейся в конце декабря 1938 г. в рассчитанном на иностранцев Journal de Moscou (материалы этого журнала в дипломатических кругах Москвы считали выражением официальной позиции НКИД СССР). Английский дипломат охотно соглашался с высказанным в ней мнением, что спекуляции в немецкой прессе не столько отражают серьезность намерений Германии в отношении советской Украины, сколько преследуют цель отвлечь внимание западных держав от действительных объектов германской и итальянской агрессии, обращенной против этих держав^{250}. Вскоре он же доносил в английский МИД, что на самом деле Германия вряд ли способна сейчас предпринять против СССР какие-либо действия^{251}.

Новую пищу для европейской прессы дали слушания на совместном заседании комитетов по иностранным делам сената и палаты представителей Конгресса США, состоявшиеся 10 января 1939 г. Выступившие на слушаниях американские послы во Франции и Великобритании У. Буллит и Джозеф Кеннеди говорили о вероятности всеобщей войны в Европе еще до наступления лета как следствии или итальянских колониальных требований к Франции, или германских притязаний на Украину. На следующий день в Москве американский корреспондент, действуя по инструкциям посольства США, запросил официальную советскую реакцию. Представитель отдела печати НКИД СССР повторил уже известную советскую позицию: «украинского вопроса» в действительности не существует, а попытки его.публичного обсуждения выдают «надежды Англии и Франции на то, что германская агрессия будет направлена на восток»^{252}.

На примере так называемого «украинского вопроса» видно, как советская внешнеполитическая пропаганда следовала установкам сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)». Отталкиваясь от подтвержденной в нем концепции «враждебного капиталистического окружения», советская печать использовала каждую возможность, чтобы обвинить западные страны в тайном или явном потворстве фашистским агрессорам. Именно украинский вопрос, хотя и потерявший актуальность, использовал Сталин в пропагандистской кампании против Запада, говоря на партийном съезде в марте 1939 г. о попытках «поднять ярость Советского Союза против Германии» и спровоцировать конфликт между ними, для которого он не видел «оснований». Какая цель больше преследовалась сталинским руководством, когда оно характеризовало спекуляции в прессе по поводу Украины как прикрытие для подготовки германской агрессии против западных стран: предупредить эти страны о грядущей опасности или дать знать нацистской Германии о желательном для Советского Союза направлении ее агрессии? Ход событий показал — преследовалась, скорее, вторая цель.

Еще один из весьма интересных фактов, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело. Имеется в виду появление в «Правде» 31 января 1939 г. перепечатки статьи (в изложении, без комментариев), опубликованной за несколько дней до этого в лондонской газете News Chronicle за подписью ее дипломатического обозревателя и члена английского парламента В. Бартлетта.

Публикация под названием «Ньюс кроникл о советско- германском сближении» была посвящена «опасности» сближения СССР и Германии в свете начавшихся между ними торгово-экономических переговоров. Вот места из статьи, показавшиеся центральному партийному органу наиболее важными: «Гитлер, несмотря на свои словесные нападки на большевизм, не хочет потерять такого замечательного случая, чтобы устранить возможность одновременного военного нажима [на Германию] с запада и востока». Но что за «замечательный случай», представившийся Гитлеру? Это не только начавшиеся двусторонние торговые переговоры сами по себе, а нечто более существенное. А именно посылаемые Кремлем сигналы в адрес Германии: «В советских кругах указывают, что их политика всегда была политикой дружбы по отношению к любому правительству, у кого они встречали взаимность».

И — самое примечательное: «Сейчас советское правительство, по-видимому, совершенно не намерено оказать ка- кую-либо помощь Великобритании и Франции, если последние окажутся в конфликте с Германией и Италией. СССР намерен достигнуть соглашения со своими соседями на том условии, что они оставят его в покое. С точки зрения советского правительства нет большой разницы между позицией английского и французского правительств, с одной стороны, и германского и итальянского, — с другой, чтобы оправдать серьезную жертву в защиту западных демократий». Чрезвычайно неблагоразумно предполагать, говорилось в заключение статьи, что существующие разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся неизменным фактором международной политики.

В. Бартлетт был известен своими «весьма близкими» отношениями с советским полпредом в Лондоне И.М. Майским и обычно использовался последним для обнародования нужных ему материалов^{253}.[27] В сентябре 1941 г. Барлетт прибыл в Москву в качестве представителя английского министерства информации и пресс-атташе посольства, став одним из немногих иностранных корреспондентов, получивших разрешение побывать на советско-германском фронте. Перепечатку его статьи в строго контролируемом главном партийном органе никак нельзя считать случайной. Возможно, статья приурочивалась к ожидаемому (но отмененному в последний момент) приезду в Москву главы немецкой торговой делегации К. Шнурре; а это, подчеркивалось в статье заместителя наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкина в «Большевике» (опубликованной под псевдонимом В. Гальянов), «доверенный человек самого Гитлера», с которым ожидались «важные переговоры»^{254}.

Посольство США в Москве, комментируя в донесении в Госдепартамент факт публикации статьи В. Бартлетта, полагало, что «либо изложенные в ней мнения действительно отражают советскую политику, либо их напечатали в советской прессе, чтобы предупредить другие страны». Внимание Вашингтона обращалось на то, что появление подобной публикации в прессе «является заметным отходом от прошлой практики, когда слухи о возможном сближении с Германией публично игнорировались, а в частных беседах отрицались»^{255}.

Читателя «Правды», вооруженного сталинским «Кратким курсом истории ВКП(б)», вряд ли удивило положение о том, что не в интересах Советского Союза оказаться вовлеченным в войны между капиталистическими странами. За несколько дней до появления статьи В. Бартлетта та же «Правда» в передовой статье, посвященной решению о созыве XVIII съезда ВКП(б), превозносила партию большевиков за то, что она обеспечила мирный труд народам СССР. Это, писала газета, результат «мудрой политики» партийного руководства, которое «в условиях начавшейся второй мировой войны смело и решительно ведет великий русский корабль через все рифы и подводные камни, ведет к коммунизму». Газета ссылалась на Ленина и Сталина, предупреждавших о постоянной угрозе нападения на страну, находящуюся во «враждебном капиталистическом окружении»^{256}.

Появление в центральном партийном органе статьи о том, что в возможном вооруженном конфликте на континенте у Советского Союза нет никакого резона помогать западным демократическим странам, выглядит как позитивный советский отклик на серию январских умиротворяющих жестов Гитлера в сторону Сталина. Таких, как заявление министру иностранных дел Польши Ю. Беку об отсутствии у Германии каких-либо поползновений в отношении советской Украины, возобновление по немецкой инициативе торгово-экономических переговоров, явно рассчитанная на максимальный внешний эффект любезная беседа на дипломатическом приеме Гитлера с А.Ф. Мерекаловым (единственным иностранным дипломатом, удостоившимся его внимания), наконец, отказ от публичной критики СССР, последним примером которого стало выступление Гитлера в рейхстаге 30 января. «Правда» констатировала, что за два с половиной часа речи Гитлер «не обмолвился ни словом» о Советском Союзе, предъявив в то же время колониальные претензии к Англии и Франции и допустив «очень резкие выпады» против США^{257}.

Анализ публикаций в «Правде» с начала 1939 г. показывает, что пик антифашистской пропаганды в советской прессе остался позади, как и активная агитация за коллективную безопасность. Газета избегала прямых нападок на Гитлера и других нацистских лидеров, но продолжала выступать с осуждением «фашистской агрессии», независимо от ее направленности. В статьях на общие аналитические темы, подписанных лицами, не занимавшими официальных должностей, неприятие агрессии Германии, Италии и Японии непосредственно увязывалось с задачей обеспечения безопасности Советского Союза. Новогодняя передовая статья газеты призывала быть готовыми «в любую минуту» отразить нападение безымянного врага, с добавлением, что капитализм «исторически обречен». Более конкретен был член Исполкома Коминтерна Б.Н. Пономарев в статье «Война и рабочий класс капиталистических стран», назвавший войну против фашистских захватчиков «справедливой». Философ М.Б. Митин в статье, посвященной ленинско-сталинскому учению о построении социализма в отдельно взятой стране, писал о «грядущей войне между СССР и фашистскими захватчиками», в которой Советский Союз «сделает все возможное, чтобы помочь рабочему классу других стран сбросить иго капитализма, разделаться со своей национальной буржуазией». Историк Е.В. Тарле, рецензируя очередной том «Архива Маркса и Энгельса», считал злободневными высказывания К. Маркса «об истинно разбойничьем немецком захвате» Прибалтики в XIII веке, о «немецких насильниках и грабителях», о восхищении Марксом Ледовым побоищем 1242 г. А международный обозреватель газеты, комментируя римские переговоры Н. Чемберлена с Б. Муссолини, приходил к выводу, что «есть только один путь обуздания агрессоров — путь коллективной защиты мира»^{258}.

Последовательной и целеустремленной такую антифашистскую пропаганду не назовешь. Она ослаблялась как тем, что велась с определенными ограничениями (не распространяясь на нацистскую верхушку и не являясь темой специальных публикаций), так и тем, что шла в русле общей антикапиталистической пропаганды. К тому же советская печать все чаще связывала развитие фашистской агрессии с дальнейшим обострением противоречий между Германией, Италией и Японией, с одной стороны, и «так называемыми» демократическими странами Запада — Англией, Францией, США, с другой. Обвиняя последних в продолжении мюнхенского курса, газета «Правда» (на которую равнялись прочие печатные издания) избегала четко обозначить, кто враг, а кто нет. Крепла тенденция, откровенно представленная в «Кратком курсе истории ВКП(б)», возлагать ответственность за напряженность в Европе на обе противоборствующие капиталистические группы. Одновременно в общественное сознание внедрялась мысль о том, что в обозримом будущем агрессия в Европе и на Дальнем Востоке непосредственно не угрожает нашей стране.

Глава 4.

СССР в послемюнхенской Европе: к изоляции или роли третьей силы?

(продолжение)

Главная советская газета «Правда», которая с приближением мировой войны помещала сообщения из-за рубежа на первой полосе, и советская печать в целом держали вопросы международной жизни в фокусе своего внимания. Но резко выделяющейся особенностью такого внимания было более чем скудное освещение вопросов внешней политики самого Советского Союза. Чаще всего, если не исключительно, эта позиция преподносилась читателям в виде цитат из произведений Ленина и Сталина, из «Краткого курса истории ВКП(б)», без собственных комментариев. Предпочтение отдавалось публикациям с откликами иностранной печати. Достаточно редкими были и официальные заявления (сообщения и опровержения) от имени ТАСС, которые, кстати, чаще всего исходили от самого Сталина.

Из материалов периодической партийной печати о позиции СССР в послемюнхенский период выделяется пространная статья (уже упомянутая в предыдущей главе) заместителя народного комиссара иностранных дел СССР В.П. Потемкина (псевдоним В. Гальянов)^{259}.[28] Написанная, как можно обоснованно предположить, по поручению самого Сталина^{260}, она появилась в февральском (за 1939 г.) номере «Большевика» под характерным названием «Международная обстановка второй империалистической войны».

Внимание к этой статье оправдано и тем, что вскоре, в апреле, она вышла вновь, на этот раз в серии «В помощь пропагандисту», открывая брошюру с «материалами» к изучению доклада Сталина на XVIII съезде ВКП(б){261}. Программно-инструктивный характер статьи виден из того, что она появилась в ведущем печатном органе партии за считанные дни до съезда, а после него была переиздана без каких-либо изменений. Повторно она не могла появиться без санкции свыше. За месяц до партийного съезда Политбюро приняло специальное решение «воспретить» выпуск каких-либо изданий к съезду партии «без разрешения Секретариата ЦК ВКП(б)»{262}. Внешнеполитические материалы для публикации не только готовились по указанию кремлевской «инстанции», но и редактировались самыми высокопоставленными лицами.

Продолжая тему предыдущей главы о ранних признаках советско-германского сближения, статью можно поставить в ряд фактов, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело в отношениях СССР с Германией (следовательно, и в отношениях с западными странами, но с противоположным знаком). В содержательном плане она примечательна тем, что отвечала критериям и «Краткого курса истории ВКП(б), и доклада Сталина на партийном съезде, хотя появилась в промежутке между ними. Вот почему статья В.П. Потемкина, основанная на положениях «Краткого курса истории ВКП(б)», не подверглась изменениям после съезда. (Здесь и ниже, при упоминании «Краткого курса истории ВКП(б), имеется в виду по большей части международный раздел последней главы этой книги).

Отсюда следует важнейший вывод: XVIII партийный съезд лишь подтвердил международную стратегию сталинского руководства, заявленную в «Кратком курсе истории ВКП(б)» в сентябре-октябре 1938 года. Поэтому нет особых оснований для распространенного в историографии мнения о том, что именно выступлением Сталина на мартовском съезде 1939 года нужно датировать перелом в предвоенной советской внешней политике. Значение его выступления в другом. А именно в том, что съезд — как высший партийный орган — «освятил» своим одобрением принятую до этого внешнеполитическую линию, раскрыв ее антизападное существо недвусмысленным приглашением нацистской Германии к отказу от взаимной конфронтации в обмен на советский нейтралитет в ее войне против стран Запада.

[23] Телеграмма полпреда СССР в Германии А.Ф. Мерекалова в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 12 января 1939 г. // Год кризиса. Т. 1. С. 185–186; Дневник полномочного представителя СССР в Германии А.Ф. Мерекалова. 12,17января 1939 г. Секретно // ДВП [СССР]. Т. 22. Кн. 1. С. 39.

[24] Большевик. 1939. № 4. С. 64.

[25] A. Kirk to С. Hull. January 20,1939. / / Foreign Relations of the United States (FRUS). Diplomatic Papers. 1939. Vol. 1–5. Washington, 1955–1957. Vol. 1.P.313. Курсив мой.

[26] Запись в дневнике советника полпредства СССР в Германии ГА. Астахова. 6 января 1939 г. // ДВП СССР. Т. 22. Кн. 2. С. 510 (прим. 30).

[27] Статья В. Бартлетта появилась в News Chronicle 27 января, а «Правдой» была перепечатана не на следующий день, как пишут авторы, а 31 января.

[28] Далее цитаты из статьи приводятся без ссылок на страницы. Курсив в цитатах всюду мой. В статье использованы факты и аргументы, которыми оперировал В.П. Потемкин в своей дипломатической практике в январе-феврале 1939 г. — См. Документы внешней политики СССР (ДВПСССР). М., 1957–2010. Т. 1–25. Т. 22. Кн. 1. Документы №№25 ,56, 71, 79.