Пакт, изменивший ход истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

К мысли подстегнуть события в желательном для себя направлении, как можно предположить, пришел и Гитлер. Судить об этом можно по его выступлению накануне подписания советско-германского пакта на совещании командующих всеми видами вооруженных сил Германии. По заявлению Гитлера, с тех пор, как осенью 1938 г. он понял, что ни Япония, ни Италия не готовы немедленно последовать за Германией (что подтвердилось с началом мировой войны), он решил «быть заодно со Сталиным». С лидером, равным ему, Гитлеру, в способности предвидеть будущее. Что не помешало признанию, сделанному им тогда же, что после изоляции и разгрома Польши ее судьбу в дальнейшем предстоит разделить и Советскому Союзу^{211}.

Но можно ли такое развитие на европейском континенте датировать осенью 1938 г., связав его с Мюнхеном как отправной точкой? Рассмотренный во второй главе документ Национального архива США — лишь одно из множества свидетельств, подтверждающих наличие опасной для всеобщего мира тенденции в европейском и мировом развитии.

Сталин следовал линии, с предельной ясностью выраженной в «Кратком курсе истории ВКП(б)». Проводя линию определенного водораздела между агрессивными и неагрессивными странами, намного более глубокую борозду он прочертил между Советским Союзом и всеми остальными капиталистическими странами. Нет никаких оснований полагать, что Сталин был готов к далеко идущему сотрудничеству с ненавистной ему Англией и ее фактической союзницей Францией, как в дни сентябрьского кризиса 1938 г. вокруг Чехословакии, так и позже.

Разве не заслуживает быть отмеченным тот показательный факт, что в ближайшем сталинском окружении, среди членов Политбюро, не было ни одного сторонника партнерства с западными странами? Тогда как со времени советско- германского соглашения в Рапалло (1922 г.) и Берлинского договора о дружбе и нейтралитете (1926 г.), советские руководители, прежде всего Сталин и Молотов, ориентировались на сотрудничество с Германией. Первоначально интересы сторон совпадали в неприятии Версальской системы, слома которой они добивались совместными усилиями.

Доказано, что эта общность интересов простиралась столь далеко, что было налажено, в обход Версальских запретов, тайное военно-техническое сотрудничество между Красной армией и германским рейхсвером{212}. Положение изменилось лишь после прихода к власти Гитлера, объявившего поход против большевизма. Но советские руководители не уставали повторять, что готовы восстановить прежние отношения, как только Германия откажется от антисоветской политики. Видимо, они правильно полагали, что антибольшевизм Гитлера, скорее, рассчитан на то, чтобы на какое-то время отвлечь внимание Запада от его подлинных намерений. Сталин по-своему выразил это, предложив на званом ужине в честь И. Риббентропа после заключения советско- германского договора о дружбе и границе в сентябре 1939 г. тост за себя как «нового антикоминтерновца Сталина». В интерпретации В.М. Молотова, «издевательски так сказал и незаметно подмигнул мне. Подшутил, чтобы вызвать реакцию Риббентропа. Тот бросился звонить в Берлин, докладывает Гитлеру в восторге. Гитлер ему отвечает: “Мой гениальный министр иностранных дел!” Гитлер никогда не понимал марксистов»{213}. А если бы понимал?..

Сторонники сотрудничества с Западом — Францией, Англией, США — были не в высшем партийном аппарате, а среди советских дипломатов. Вероятно, их имела в виду А.М. Коллонтай, в 1930–1945 гг. посланник СССР в Швеции, говоря о «литвиновском периоде» советской дипломатии, воспитавшем «ряд дельных работников с большим кругозором»^{214}. Их лидером по праву можно назвать М.М. Литвинова,

Придерживаясь концепции «осажденной крепости» и «враждебного капиталистического окружения», СССР, по большому счету, действительно был вне системы мировых политических и экономических взаимосвязей. Консервации такого положения более чем способствовала информационная изоляция страны (прорыв которой в наше время сыграл первостепенную роль в Перестройке). Советские люди черпали сведения о внешнем мире из препарированных сообщений корреспондентов ТАСС в нескольких центральных газетах, которые в своей работе следовали строгим партийным рекомендациям. Газетные публикации «Правды» и «Известий» приравнивались к спущенным «сверху» указаниям. Искусственное формирование внешнеполитических стереотипов привело к тому, что в сознании советского общества «складывалась неадекватная в целом картина внешнего мира, в первую очередь Запада»; в частности преувеличивалась степень враждебности правящих кругов западных стран к СССР{215}.

Об отношении сталинского руководства к внешнему миру дает представление положение с советской дипломатической службой за границей, сложившееся к началу 1939 г. В пространном письме Сталину^{216} глава НКИД СССР М.М. Литвинов обрисовал картину резкого свертывания служб его ведомства. Советских полпредов не было в десяти зарубежных столицах, включая Токио, Варшаву, Бухарест, Будапешт, в некоторых свыше года. Продолжительное отсутствие во главе посольств и миссий полномочных представителей, подчеркивалось в письме, «приобретает политическое значение и истолковывается как результат неудовлетворительных дипломатических отношений». Число вакансий работников рангом пониже (советников, секретарей полпредств, консулов и др.) равнялось сорока шести. Из 8 отделов в центральном аппарате НКИД только один имел утвержденного заведующего. Делался вывод о том, что это может усилить «толки о нашей самоизоляции и т.п.».

Такое положение, продолжал М.М. Литвинов, создалось не только вследствие «изъятия некоторого количества сотрудников НКИД органами НКВД». Не получали разрешения на обратный въезд в страну работники из-за границы, даже работники центрального аппарата, «немалое количество» дипломатов было исключено из партии «в порядке бдительности», другие устранялись от секретной работы. Литвинов внес предложение создать комиссию для изучения создавшегося положения с кадрами и изыскания путей к изменению положения.

Это письмо М.М. Литвинова имеет определенное значение для раскрытия темы данной главы.

С одной стороны, оно служит доказательством возраставшего недоверия Сталина и Молотова к аппарату НКИД СССР, чистка которого началась задолго до смещения М.М. Литвинова. Давнее недоверие к Литвинову распространялось на его заместителей, полпредов в наиболее важных столицах мира. Подчеркнем, что речь идет о периоде до марта 1939 г., когда Сталин на XVIII партийном съезде публично дал знать о свершившейся переориентации советской внешней политики. Чистка кадров НКИД — еще одно проявление ранней, до московских тройственных англо-франко-советских переговоров весной-летом 1939 г., переориентации политики СССР. Переориентации, строго говоря, только тактической; стратегически она как была, так и оставалась антика- питалистической.

С другой стороны, письмо М.М. Литвинова не подтверждает положения официозных «Фальсификаторов истории» о том, что в итоге Мюнхена «дело шло к полной изоляции Советского Союза». Тревожило Литвинова другое — усилившаяся тенденция СССР к самоизоляции из-за ничем не оправданного добровольного сужения сферы деятельности собственной дипломатии (до Второй мировой войны СССР имел дипломатические отношения с 30 странами из 59).

Нити внешней политики все больше сосредотачивались в Кремле. С обострением международного положения в послемюнхенский период Сталин максимально засекретил свои намерения в области внешней политики. Исследователь механизма политической власти в СССР в предвоенное десятилетие пришел к выводу, что после Большого террора 1937–1938 гг. Сталин посвящалв свои планы лишь отдельных членов Политбюро, превратившегося, в лучшем случае, в совещательный орган^{217}. Показательно, что в опубликованном сборнике документов о сталинском Политбюро в 30-е годы интересующий нас послемюнхенский период представлен всего лишь двумя постановлениями по вопросам внутренней жизни (от 24 и 27 ноября 1938 г.)^{218}. Немногое добавляет в этом плане публикация документов «особой папки» по вопросам отношений с Европой, в которой период с ноября 1938 г. по март 1939 г. представлен лишь 9 новыми документами (№№ 272–280)^{219}. К сказанному надо добавить сохраняющуюся советскую традицию сокрытия документов, связанных с советско-германским пактом.

Между тем, в послемюнхенский период умножились сведения и слухи о тайных советско-германских контактах. Так, в последних числах ноября 1938 г. посольство США в Варшаве и их миссия в Бухаресте одновременно сообщили в Вашингтон о тайном немецком предложении Советскому Союзу, переданном по частному каналу, заключить пакт о ненападении, а в первом сообщении речь шла также о предложении договориться о разделе сфер влияния^{220}.[21] В опубликованных по окончании войны мемуарах государственного секретаря США К. Хэлла подтверждается, что американцы обладали этой информацией с конца 1938 г.^{221} В начале следующего года французский посол в Берлине Р. Кулондр (переведенный туда из Москвы) спрашивал у советского полпреда А.Ф. Мерекалова, действительно ли имеют место признаки сближения СССР с Германией, как об этом пишет за последнее время печать^{222}. Подтверждение вышесказанному можно найти в материалах Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1940 года, представленных в декабре 1989 г. II Съезду народных депутатов СССР. По данным Комиссии, зондаж возможностей улучшения отношений с СССР со стороны Германии начался с конца 1938 — начала 1939 года. «Инсценировкой нового рапалльского этапа» назвал немецкую инициативу Гитлер^{223}.

Во всем этом мало удивительного, учитывая постоянные советские заявления на самом высоком уровне о готовности к урегулированию отношений с Германией. Но Гитлер не спешил, впрочем, как и Сталин. До поры до времени Гитлеру было выгодно разыгрывать антисоветскую карту так, как он это сделал в Мюнхене.

Одно из проявлений тайны, окружавшей советско-германские отношения, немецкий историк И. Фляйшхауэр усматривает в том, что Сталин лично контролировал вопросы этих отношений. При этом она ссылается на «псевдомемуары Литвинова» — Notes for a Journal (Записки для дневника), в которых говорится, что с января 1939 г. М.М. Литвинова лишили прямого доступа к советскому представительству в Берлине, потребовав от полпреда докладывать непосредственно Сталину{224}.

Рассекреченная ныне «особая папка» подкрепила предположение немецкого историка. Опубликованные в Лондоне в 1955 г. «Записки для дневника», возможно, действительно принадлежат М.М. Литвинову. Из донесения председателя КГБ СССР И.А. Серова правительству мы узнаем, что сигнальный экземпляр книги был добыт резидентурой Комитета государственной безопасности (КГБ) в английской столице еще до выхода книги в свет. Жена Литвинова, Айва Вальтеровна, будучи допрошена в КГБ, сообщила, что Литвинов, при отъезде из США (где он был полпредом в 1941–1943 гг.) оставил свои записи, «наподобие дневника (напечатанные на пишущей машинке)», которые она передала на хранение американскому журналисту Дж. Фриману. Не исключено, говорилось в донесении Серова, что эти записи использованы в книге, содержание которой характеризовалось КГБ как «антисоветское»^{225}.[22]

Изучение опубликованной переписки М.М. Литвинова с полпредством СССР в Берлине за январь-март 1939 г., ограничивающейся четырьмя сравнительно малозначительными документами^{226}, скорее подтверждает, нежели опровергает версию И. Фляйшхауэр о личном участии Сталина в совет- ско-германских контактах, начиная с осени 1938 г.

Международную ситуацию, созданную Мюнхеном, сталинское руководство постаралось обратить в свою пользу.

Конечно, с одной стороны, оно не смогло скрыть своей досады по поводу того, что Германия снова уклонилась, по выражению журнала «Большевик», «от испытания огнем и мечом». Последний раз это случилось, по словам журнала, на конференции в Мюнхене, где «ни Чемберлен, ни Даладье не захотели, чтобы фашизм подвергся разгрому; поэтому они и предпочли произвести нажим на Чехословакию, чтобы принудить ее к капитуляции»^{227}. Так капиталистические противники СССР вновь ушли от того, чтобы напрямую скрестить шпаги.

Но, с другой стороны, неучастие Советского Союза в мюнхенской сделке за счет Чехословакии дало ему преимущество, и не только моральное. Руками Гитлера удалось подорвать старый Версальский порядок на континенте, чего давно добивался и Советский Союз, оправдывая этим сотрудничество с Германией. В Европе создалась новая ситуация, небезвыгодная для Сталина. Эпицентр политико-дипломатических событий в послемюнхенский период, чем дальше, тем больше смещался на Восток, превратив вскоре советскую столицу в дипломатическую Мекку предвоенной Европы.

Перспектива такого развития ситуации самоочевидна. Ограничив себя в известной мере договоренностями на Западе: мюнхенским соглашением между Германией, Великобританией, Францией и Италией от 29 сентября 1938 г. (об отторжении Судетской области от Чехословакии и присоединения ее к Германии), англо-германской декларацией от 30 сентября 1938 г. (с обязательством сторон «никогда более не воевать друг с другом») и франко-германской декларацией от 6 декабря 1938 г. (за «мирные и добрососедские отношения»)^{228}, великие капиталистические державы Европы отнюдь не сняли причин напряженности между ними. Дело в том, пишет Л.И. Гинцберг, один из отечественных специалистов по проблеме немецкого фашизма, что «конечные цели германской политики не могли быть достигнуты в рамках договоренностей с Западом»^{229}. Поэтому как демократические Англия и Франция, так и нацистская Германия в поисках новых возможностей для укрепления своих позиций неизбежно должны были, рано или поздно, обратить свои взоры в сторону СССР — последней не ангажированной крупнейшей европейской державы, способной склонить баланс сил в ту или иную сторону.

Прогнозируя развитие событий после Мюнхена, М.М. Литвинов писал советскому полпреду во Франции, что не ожидает разрыва с Англией и Францией, которым это невыгодно — «ибо они тогда лишатся козыря в переговорах с Берлином». Западные страны обратятся к СССР за помощью, если не смогут договориться с немцами или если последние выдвинут неприемлемые для них требования^{230}. В эти же дни советский полпред в Лондоне И.М. Майский говорил китайскому послу, что советское правительство изучает создавшуюся ситуацию «и пока не торопится с выводами», которые оно сделает «в свое время»^{231}.

В Москве явно не спешили с окончательным подведением итогов Мюнхена. Понимая, что время играло на руку Сталину, получившему долгожданный шанс выбрать момент, чтобы с шумом ворваться в европейскую политику. А через нее и в политику мировую. И связано это было с приближающимися переменами в советско-германских отношениях, которое предвидело немало аналитиков, а не только Л.Д. Троцкий из своего мексиканского далёка. В. Роговин, изучивший широкий круг источников, в том числе архивных, писал: «С 1933 года Троцкий не раз указывал, что Сталин более всего стремится к сговору с Гитлером»^{232}.

Спустя месяц после Мюнхена советник посольства СССР в Германии Г.А. Астахов выслушивал предположения корреспондента американской газеты New York Standard о том, что Гитлер, желая запугать Англию и Францию, изменит антисоветский курс, пойдя на сближение с СССР. Подобный маневр, говорил корреспондент, произвел бы исключительно сильное впечатление на Лондон и Париж. Любопытна реакция Астахова: «Отвечаю ссылкой на отсутствие у меня сведений о намерениях Гитлера… [Мы] никогда не уклонялись и от возможности нормализации отношений с Германией, если последняя проявит к этому готовность»{233}. Астахов давно пришел к заключению, что долговременная цель советской внешней политики заключалась в достижении политического урегулирования с Германией{234}.

В начале января 1939 г. полпредство СССР в Германии посетил статс-секретарь турецкого МИДа Н. Менемеджиоглу. Темой его беседы с полпредом А.Ф. Мерекаловым и советником полпредства Г.А. Астаховым были условия, при которых могла возникнуть общеевропейская война. Менемеджиоглу (одна из ведущих фигур турецкой дипломатии и будущий министр иностранных дел Турции) говорил, что «война немыслима, если СССР останется в стороне». Ибо, по его мнению, европейские страны не решатся воевать друг с другом, чтобы этим не воспользовался СССР. Отверг Менемеджиоглу и возможность создания широкой капиталистической военной коалиции против Советского Союза{235}. Чтобы масштабная война в Европе состоялась, нужно было прежде выяснить, какова будет в этом случае советская позиция. Но не раньше.

Получается, что Мюнхен, усилив позиции Германии за счет государств демократического Запада, тем самым вдохновил Гитлера на попытку продвинуться дальше в своих экспансионистских планах в Европе через договоренности с СССР. В таком начинании Гитлера могли лишь ободрить постоянные заявления о том, что Советский Союз стоял и стоит за улучшение отношений с Германией, при публичной демонстрации им своего растущего недовольства Западом и явными признаками его отказа от политики народного фронта против фашизма и войны и коллективной безопасности с участием Англии и Франции. Создались предпосылки для сближения с обеих сторон — как советской, так и германской.

Однако как могло произойти это сближение, в каком конкретном, прагматическом варианте?

Между обеими странами сохранялся, помимо дипломатического (на уровне послов), еще один канал связи, хотя он существенно сузился на общем неблагоприятном фоне двусторонних отношений. Этим каналом были торгово-экономические отношения, имевшие богатые традиции, но ко времени Мюнхена переживавшие период спада. Германия, еще недавно занимавшая первое место в торговле с СССР, откуда она получала критически важное для наращивания вооружений стратегическое сырье, сместилась на шестое место. По данным торгпредства СССР в Германии, в 1938 г. советский экспорт в эту страну упал с 10,5 млн. (1936 г.) до 2 млн. марок, а импорт — с 17,9 млн. (1935 г.) до 2 млн. марок^{236}. Соответствующие германские ведомства «настойчиво требовали» активизации торговли с СССР^{237}. В германском посольстве в Москве перемен в двусторонних отношениях ожидали, прежде всего, в торгово-экономической области^{238}.

Ждать пришлось недолго. 6 декабря 1938 г. Политбюро ЦК ВКП(б) постановило «разрешить» народному комиссариату внешней торговли (НКВТ) продлить на 1939 г. соглашение о торгово-платежном обороте между СССР и Германией от 1 марта 1937 г.^{239} Соглашение было продлено

[21] Эту информацию добыли американские корреспонденты в Европе Г.Л. Никербокер (Прага) и М.У Фоудор (страны Центральной Европы). См. также: Memorandum by W. Fodor. 1939. January // Там же. M 982. Roll 1.

[22] Историк Г.И. Чернявский, найдя в американском издании «Записки для дневника» (1955 г.) Литвинова фактические ошибки, называет дневник «фальшивкой». — http://kackad.com/kackad/?p=5377. Как же быть в таком случае с письмом председателя КГБ Серова? Просто отбросить? Не получится.