Пакт, изменивший ход истории: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Разбирая статью В.П. Потемкина под углом целей политики сталинского руководства в послемюнхенский период, мы еще раз убедимся, что, если судить по партийным документам (а не только по дипломатическим), грядущее сближение с Германией было делом, во многом предрешенным еще до 23 августа 1939 г.

В своей статье В.П. Потемкин отталкивался от основного установочного положения сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)» — констатации, что «вторая империалистическая война на деле уже началась». При самом внимательном чтении статьи в ней невозможно обнаружить даже намека на необходимость остановить войну, предотвратить ее разрастание. (Оставляя в стороне вопрос об искренности советской политики мира в принципе, которая, отдавая дань классовым постулатам, считала империалистические войны неизбежными до тех пор, пока капитализм существует как мировая система.) Наоборот, в статье приветствовалось такое развитие событий, ибо (повторим цитату из эпиграфа), «человечество идет к великим битвам, которые развяжут мировую революцию». И точка в ней ставилась на высокой антикапиталистической ноте: находясь «между двумя жерновами» — Советским Союзом, «грозно поднявшимся во весь исполинский рост», с одной стороны, и «несокрушимой стеной революционной демократии, восставшей ему на помощь», с другой, «в прах и пыль обращены будут последние остатки капиталистической системы». Последние остатки! То есть еще немного, еще одно усилие — и капитализм будет повержен окончательно и бесповоротно.

Пропаганда коллективной безопасности уступила место марксистскому просвещению людей «с обывательским кругозором», надеявшихся на то, что «все устроится, все обойдется». Такого рода рассуждениям противопоставлялась позиция «сознательной части человечества», заявленная в словах: «для учеников Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина вторая империалистическая война представляет собой важнейшее явление жизни людей». Важнейшее в таком контексте: некая данность, объективная неизбежность, неустранимость. И — по логическому ряду — оправданность (исходя из классового подхода).

В центре событий, продолжал В.П. Потемкин, «грозящая миру Германия», заключившая союз с империалистической Японией и фашистской Италией. Борьбой против Коминтерна они прикрывают свои хищнические замыслы против «главных своих соперников — Англии и Франции», в то же время готовясь к войне против «ненавистной фашизму рабоче-крестьянской страны и предъявляя ей территориальные требования». Акцент на направленность фашистской агрессии против Запада был повторением сталинского положения из «Краткого курса истории ВКП(б)» о том, что идущая война «собственно и направлена» против западных стран.

Статья показывает, что в послемюнхенской Европе советские руководители взирали на будущее с большими надеждами, уповая на успех своих непреходящих антикапиталистических замыслов. В ней отвергались пессимистические взгляды на перемены в мире, приводя в пример не оправдавшиеся прогнозы времен Первой мировой войны насчет «гибели цивилизации». Правда, расплата для кайзеровской Германии была «поистине жестокой». Но — были и другие, «более значительные последствия первой мировой войны. Вихрь революции пронесся по старой Европе… Что важнее всего, он расчистил путь Великой Октябрьской революции, руководимой Лениным и Сталиным».

Хотя в статье упоминались (и не более того) такие редкие для советской пропаганды того времени определения, как «ценности общечеловеческой культуры», «элементарное чувство человечности», «демократия», она строго следовала установившейся политико-пропагандистской методике четкого разграничения между Советским Союзом, с одной стороны, и «враждебным капиталистическим окружением», с другой. Так что эти гуманитарные понятия не носили никакой смысловой нагрузки. В том и заключался глубинный замысел статьи, чтобы доказать, что война вне советских границ не может не носить империалистического характера, поскольку идет между в равной мере чуждыми и враждебными социализму силами. И что такая война лишь на руку социалистическому Советскому Союзу и всему делу мирового социализма. Как видим, достаточно откровенно.

Нетрудно понять и то, почему автор клеймил «фашистских поджигателей войны», которые в конечном итоге «будут сметены с лица земли». Если не клеймить нацистскую Германию и как можно резче (а слова Москвы намного опережали или даже подменяли ее дела, что давно подмечено аналитиками международных отношений), если не угрожать ей быстрым и сокрушительным разгромом в случае войны, то как можно рассчитывать на то, что Германия в конце концов пойдет на договоренности с СССР?! Ведь договоренностей ищут не со слабыми, а сильными противниками. Тем более, что одновременно резкой критикой западных стран Гитлеру давалось понять, что Советский Союз вовсе не дорожит отношениями с Западом. Мяч, выражаясь расхожим спортивным термином, то и дело перебрасывался на немецкую половину политико-дипломатического поля с приглашением проявить инициативу в двусторонних отношениях. Но Гитлер хотел вести игру по своим правилам.

Советская критика политики стран Запада, как и постоянная пропаганда неизбежности и даже желательности (с точки зрения конечных выгод для дела социализма) империалистической войны, были на руку нацистам. Они давали Гитлеру действенный аргумент в торге с Англией и Францией для запугивания последних перспективой решающего усиления СССР в случае губительной для капитализма междоусобной войны в Европе. По сведениям, которыми располагали в Москве и которыми поделился со своими читателями журнал «Большевик», прибег к этому аргументу Гитлер и в Мюнхене, убеждая Н. Чемберлена и Э. Даладье уступить в вопросе о чешских Судетах, чтобы сорвать советский замысел «разжечь мировую войну, последствием которой должна явиться большевистская революция».

Не воспользовался ли Гитлер в своих целях советской ставкой на «империалистическую войну» на Западе и тогда, когда ответил согласием на сталинское приглашение к переговорам? Во всяком случае, Сталин давал знать Гитлеру, что скорее пойдет на соглашение с ним, чем со странами Запада, раз это будет отвечать его, Сталина, планам оставаться вне «империалистической войны» (и, как представлялось ему, в подходящий момент с выгодой для себя вступить в нее^{263}).

Достойна внимания и та часть статьи, которая как бы иллюстрирует сталинские слова (из его речи 10 марта на партийном съезде, о чем еще будет сказано далее) об отсутствии у СССР и Германии для вооруженного конфликта «видимых на то оснований». Касаясь причин поражения Германии в Первой мировой войне, В.П. Потемкин усматривал их в слабости ее союзников и превосходстве противников. В этой связи он писал, что Вильгельм II не хотел войны с Россией и в 1915 г. пытался 18 раз склонить русское правительство к миру. Следовало такое заключение: «Еще со времени наполеоновских войн в Германии укоренилось убеждение в непобедимости России», возведенное в теорию Шлиффеном. Автор задавался риторическим вопросом, не отдавал ли дань этой теории сам Гитлер заявлением (1935 г.) о том, что СССР обладает самой сильной в мире армией, самыми мощными танками и авиацией.

Во второй части статьи Потемкина много беспощадной критики политики стран Запада. Такая вот «сбалансированная» статья — и против агрессоров, и против их западных противников. (В развитие и в поддержку положений сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)».) Странам Запада — Англии и Франции — достается за то, что, отступая перед фашистским агрессором, как это случилось последний раз в Мюнхене, они позволяют фашизму «избегнуть испытания войной и достигнуть своих разбойничьих целей». Откровенный рефрен второй части статьи — пора, давно пора Западу воспользоваться силой, обратив свое оружие против Германии с ее союзниками. Но во Франции «господствует финансовая олигархия», приказчиками которой являются Даладье и Бонне; отсюда их «угодничество» перед гитлеровской Германией. Еще больше достается Англии за ее «предательство» по отношению к Франции. В стиле сталинского грядущего «исторического возмездия» Англии из «Краткого курса истории ВКП(б)» В.П. Потемкин писал: «Но рано или поздно получит по заслугам и Англия. Исконная страна ростовщиков — ныне банкиров, пиратов — ныне арматоров, рабовладельцев — ныне белых варваров, бесчеловечно угнетающих цветное население своих колоний, — Великобритания несет великую долю ответственности за вторую мировую войну». Задабривая Гитлера «кусками чужого мяса, Англия хочет отвлечь его внимание с Запада на Восток», в чем заинтересовано и французское правительство. Так Англия оказывается «в одном лагере с участниками антисоветского блока».

Однако, напоминает автор читателям азы марксизма, в лагере буржуазии нет и не может быть единства: «Все точат нож друг против друга». Вот его комментарий к заключенному советско-итальянскому торговому соглашению от 7 февраля 1939 г. «Очевидно, что Италия пока еще не расположена ссориться с СССР… предпочитает, без лишних споров, пробавляться тем, что он согласен уделить ей от своих избытков». Отказ Германии во время «столкновения у озера Хасан» поддержать Японию, по мнению В.П. Потемкина, показал, что японо-германское единство «оказалось мнимым». Два советско-польских соглашения: совместное «дружественное» коммюнике от 27 ноября 1938 г. (несколько снявшее напряженность во взаимоотношениях) и торговое от 7 февраля 1939 г. оценивались как проявление «движения Польши в сторону Советского Союза». Лишние подтверждения остроты противоречий внутри лагеря капитализма, результатом которых явилась «вторая империалистическая война».

Тем временем Германия с Италией «намеревались повторить мюнхенскую игру», вновь прибегнув к угрозам и шантажу. Поэтому стоит напомнить Западу плачевные для него итоги Мюнхена, в подведении которых В.П. Потемкин прибег к противопоставлению советско-французских и советско-германских отношений. «Франция сделала все, чтобы ослабить значение франко-советского договора от 2 мая 1935 года… А вот Рапалльское соглашение между СССР и Германией еще существует». Дважды упоминалось «любезное внимание» Гитлера к советскому полпреду в Берлине 12 января, ожидавшийся приезд в Москву Ю. Шнурре. Говорилось и о немецкой нужде в советском сырье и продовольствии. И всему этому Потемкин нашел вполне правдоподобное объяснение: «Так подбирает Германия свои восточные карты для предстоящей на Западе игры. Но на случай затруднений с Францией и Англией Гитлеру нужно иметь на Востоке спокойный тыл». Заключив пакт о ненападении с СССР, Германия, скажет позже В.М. Молотов, обеспечила себе «спокойную уверенность на Востоке»{264}.

Статья завершалась утверждением, что СССР «не может страшить никакая изоляция». Помимо 424 международных соглашений, писал В.П. Потемкин, на его стороне то, что «он — сильнейшая в мире военная держава», а потому без него «неразрешим ни один общий внешнеполитический вопрос, немыслимо ни одно серьезное начинание в области международной жизни». Напоминание о том, что в Кремле прекрасно сознавали свою возраставшую роль в поддержании баланса сил в Европе.

Публикация статьи В.П. Потемкина в центральном партийном органе хорошо показывает, какое большое значение придавало сталинское руководство антизападной пропаганде. Публичные обвинения стран Запада в потворстве немецкой агрессии, порой оправданные, стали желанным аргументом для направленного против них политико-дипломатического маневра. Но возможность сделки с Гитлером Сталин получил только тогда, когда немецкая агрессия повернула на восток, против «панской» Польши.

Незавидная судьба Австрии и Чехословакии показала, что самостоятельность малых стран Центральной и Восточной Европы, включая наиболее крупную из них — Польшу, могла быть сохранена лишь до тех пор, пока не нарушено равновесие в соперничестве великих держав. Всякая сделка между последними, в Мюнхене ли относительно Чехословакии или в Москве касательно восточноевропейских стран, несла верную гибель малым странам, вела к потере ими независимости. В условиях наступления сил тоталитаризма малые европейские страны стали разменной монетой в великодержавном соперничестве.

Если Сталин задумал найти путь к взаимопониманию с Гитлером, то его взор неизбежно должен был обратиться на Польшу. Страну, чье стесненное географическое положение между Германией и Россией бывший польский президент А. Квасьневский назвал «геополитическим проклятьем»^{265}. В конечном счете, дело завершилось очередным, четвертым по счету в истории, ее разделом.

У каждого из соседей Польши был свой незакрытый счет к ней. У Германии — это были Данциг, так называемый коридор и немецкое меньшинство в польской Силезии. Не меньше претензий к ней имел Советский Союз. На протяжении всех 1920–1930-х годов Польша рассматривалась им как антисоветский форпост Запада. Свой личный счет к Польше имел и Сталин — как один из руководящих деятелей, несущих ответственность за неудачу похода на Европу через Варшаву в 1920 г. Его укоренившееся недоверие к полякам распространилось на польскую компартию, роспуск которой Коминтерном в августе 1938 г. был осуществлен по согласованию со Сталиным^{266}.

В очередной раз советско-польские отношения обострились в период Мюнхена в связи с требованием Польши о передаче ей Тешинской области Чехословакии. «Правда» публиковала сообщения об этом под такими заголовками: «Панская Польша бряцает оружием», «Наглые требования польских фашистов», «Захватнические планы Польши»{267}. Вскоре, когда Польша превратилась в ближайшую мишень для нацистов, советское руководство, судя по дипломатическим документам, не спешило определить свою позицию. Замнаркома иностранных дел В.П. Потемкин после продолжительной беседы с послом Польши в СССР В. Гжибовским 20 октября 1938 г. расценил визит посла как некий зондаж в предчувствии, «что в недалеком будущем Польше придется уже на самой себе ощутить давление дальнейшей германской экспансии». Потемкин поставил себе в заслугу то, что послу не удалось «спровоцировать» его на заявления, «которые можно было бы использовать как доказательства нашей непримиримой враждебности к Германии и нашего окончательного отказа от сотрудничества с Францией»{268}.

Не изменилась эта выжидательная позиция и после подписания 27 ноября совместного советско-польского коммюнике, подтвердившего, что основой двусторонних отношений остается пакт о ненападении 1932 г., продленный до 1945 г.^{269} Попытка члена английского парламента Д. Ллойд-Джорджа узнать мнение советского полпреда в Лондоне И.М. Майского, будет ли СССР спокойно смотреть на осуществление Гитлером его польского плана или как-то вмешается в ход событий, ни к чему не привела. Советский полпред «уклонился от каких-либо пророчеств», сославшись на наличие «целого ряда обстоятельств, которые заранее трудно учесть»^{270}. Замнаркома и полпред, Потемкин и Майский, играли по правилам большой дипломатии, проводимой Советским Союзом, которая диктовала проведение в обозримом будущем внешне выжидательной стратегии (но уже с очерченными Сталиным далеко идущими, но пока еще скрытыми целями).

Тем временем немецкое давление на Польшу росло. Так, 10 декабря 1938 г. «Правда» сообщала о «новых требованиях гитлеровцев к Польше», а спустя несколько дней — о «военных приготовлениях» Германии на польской границе^{271}. В итоге поездки польского министра иностранных дел Ю. Бека к Гитлеру в Берхтесгаден в начале января 1939 г. стало очевидным, что Польша не собирается отказываться от политики лавирования между СССР и Германией. С этого времени вокруг Польши завязывается большая интрига, вызывавшая в Москве опасения повторения Мюнхена, т.е. попытки снова договориться без участия СССР. Сталин получил еще один аргумент для того чтобы опередить западные страны сделкой с Гитлером.

Польша нужна была сталинскому Советскому Союзу как плацдарм для экспансии вглубь Европы. Со времен Петра Великого установление российского контроля над Польшей достигалось посредством договоренностей с Пруссией. На основе неоднократных разделов Польши, пишет профессор Свободного университета Берлина К. Цернак, создалась система «негативной польской политики», берущая начало с 1720 г. и опирающаяся на прусско-русское «силовое согласие». Эта негативная по отношению к независимости Польши политика «оставила глубокий след» в политическом менталитете обоих народов, немецкого и русского^{272}. Разумеется, и польского народа. Ни Германия, ни советская Россия не примирились с границами восстановленной в 1918–1919 гг. Польши. Гарантии западных держав по Локарнским соглашениям 1925 г. из-за сопротивления Германии не распространялись на ее восточные границы, что оставляло за ней свободу рук для действий против Польши. Это создавало предпосылки для своеобразной германо-советской взаимосвязи антипольской направленности. Историки не раз цитировали то место из мемуаров французского посла в СССР Р. Кулондра, в котором приводится комментарий на последствия Мюнхена В.П. Потемкина, выразившего мнение, что складывающаяся обстановка не оставляет Советскому Союзу иного выхода, как пойти на четвертый раздел Польши^{273}.

Революционный пафос проанализированной выше статьи В.П. Потемкина отражал общий дух партийной пропаганды, служившей в советской общественно-политической системе средством ориентации населения по вопросам внутренней и международной жизни. Временный поверенный в делах США в СССР А. Керк в донесении в Вашингтон обращал внимание на передовую статью «Правды» от 4 марта

1939 г., посвященную 20-й годовщине Коммунистического Интернационала. В статье проявилась, говорилось в донесении, «значительно более заметная тенденция» рассматривать фашизм как проявление «умирающего капитализма». Это положение американский дипломат поставил в связь с процитированными в передовой словами Г. Димитрова, руководителя Коминтерна, о способности мирового пролетариата «к успешному контрнаступлению против фашизма, против классового врага»^{274}. В том же номере газеты О. Куусинен, еще один из руководителей Коминтерна, ссылаясь на опыт Первой мировой войны, которая «существенно ускорила гибель капитализма в СССР» и привела к образованию компартий во всех капиталистических странах, заключал: «Нам нечего бояться предстоящих решительных битв»^{275}.

Можно констатировать, что советская международная стратегия — так, как она была сформулирована в «Кратком курсе истории ВКП(б)»: оставаться вне обеих коалиций, — не была подвержена конъюнктурным переменам, к числу которых был отнесен и Мюнхен. Напомним, что В.М. Молотов в докладе по случаю годовщины Октябрьской революции в ноябре 1938 г. суть советской критики Мюнхена свел к оценке его как общего сговора против мира, без ссылки на его антисоветскую направленность.

За какие-то два месяца, начиная с немецкого предложения в конце декабря 1938 г. возобновить переговоры о кредитах (не считая сообщений из американских источников о немецких предложениях заключить пакт о ненападении, якобы последовавших еще в ноябре), в советско-германских отношениях имели место факты, которые явно свидетельствовали, к чему шло дело. Завязавшимся торгово-экономическим переговорам обе стороны придавали большое значение (хотя в дальнейшем они шли трудно, пока стороны не перешли к урегулированию политических взаимоотношений). В пропагандистской войне наступило подобие «перемирия», выразившееся в отказе от прямых нападок на руководителей Германии и СССР. Сам Гитлер, сперва на переговорах с Ю. Беком, а затем, возможно, и в разговоре с А.Ф. Мерекаловым, снял «украинский вопрос» с повестки дня, не дав ему превратиться в хроническую проблему в двусторонних отношениях. Наконец, в конце января в речи в рейхстаге весь свой ораторский пыл он направил не против СССР, как бывало, а против стран Запада. Что касается наступившего обострения отношений между Германией и Польшей, то это-то и стало подходящим поводом для советско-германского сближения.

События явно подтверждали оптимистический, с точки зрения реализации антикапиталистических замыслов, вывод статьи В.П. Потемкина. Многочисленные заявления с разных сторон о том, что агрессия Германии и Италии обращена, прежде всего, против Англии и Франции и их колоний, находили подтверждение в донесениях советских полпредов из основных европейских столиц. Полпреды охотно перечисляли различные требования, которые итало-германский блок все настойчивее предъявлял Западу. Сообщали они в Москву и о стремлении англо-французских правящих кругов «повернуть острие германской агрессии на восток», как писал, например, И.М. Майский из Лондона в начале нового 1939 года, указывая одновременно на «явный отлив мюнхенской волны и малую вероятность похода Гитлера против СССР»^{276}. Из Рима временный поверенный в делах СССР Л.Б. Гельфанд сообщал о продолжительном разговоре с министром иностранных дел Италии Г. Чиано, который говорил о «наличии полной итало-германской согласованности в отношении западной, то есть антифранцузской, политики»^{277}.

Предположения полпредов о наиболее вероятном направлении фашистской агрессии, подкрепленные посылаемыми Советскому Союзу после Мюнхена умиротворяющими сигналами со стороны Германии, укрепляли Сталина в его давнем желании вести дело к сближению с ней. Упомянутая в предыдущей главе перепечатка статьи В. Бартлетта в «Правде» с заключением, что «чрезвычайно неблагоразумно предполагать», что существующие разногласия между Москвой и Берлином обязательно останутся фактором международной напряженности, конечно, не могла появиться без ведома Кремля. И в начале февраля Сталин распорядился прекратить поставки советского оружия в республиканскую Испанию[29], где добровольцам из Советского Союза (они считались командированными Коминтерном) противостояли итало-германские интервенты. Списав со счетов республиканскую Испанию, Сталин устранил один из сильнейших раздражителей в советско-германских отношениях.

В эти же дни был заключен торговый договор между СССР и Италией (от 7 февраля), предусматривавший (в числе прочего) советские поставки топлива для итальянского военно-морского флота в обмен на закупки итальянского вооружения^{278}. Советской общественности дозволено было только узнать из раздела «Хроника» в «Правде», что с Италией подписан «ряд экономических протоколов и соглашений», которые ликвидируют спорные вопросы и регулируют торговый обмен между странами^{279}.

Наконец, сам Сталин в речи на партийном съезде фактически дезавуировал антисоветские последствия Мюнхена публичным заявлением об отсутствии оснований для конфликта с Германией. В то же время близость конца испанской войны означала перемещение напряженности в Европе в ее центральную и восточную части, что, полагал полпред в Париже Я.З. Суриц, «приближает сроки общего кризиса»^{280}. Что это так, со всей очевидностью продемонстрировала весьма болезненная реакция Англии и Франции на оккупацию Германией в середине марта Чехословакии в нарушение Мюнхенского соглашения и предъявление давно ожидавшихся немецких требований к Польше о передаче Данцига и установлении коридора в Восточную Пруссию.

[29] Телеграмма временного поверенного в делах СССР в Испании С.Г. Марченко в Народный комиссариат иностранных дел СССР. 3 февраля 1939 г. В телеграмме сообщалось, что значительная часть посылаемого оружия попадает в руки франкистов из-за дезорганизации обороны республиканцев. Резолюция на телеграмме: «Т. Ворошилову. Нужно прекратить посылку оружия. Сталин» // Там же. С. 97.