Ира. Они ругались…
Суворов. Люди в столь разном чине ругаться не могут. Просто ваш дядюшка, очевидно, сделал юноше отеческое внушение. (Саша порывается встать и уйти.) У-у, для бойца вы что-то слишком нервный.
Ира. Не дразните его, это нечестно…
Саша (Ире). Спасибо… Я как-нибудь сам защищусь!
Суворов. Ого! (Смеется.)
Саша уходит.
Сухоруков. Теоретики, понимаешь… Желают иметь чистый продукт. Понимаешь, вот отдельно добро, отдельно зло, отдельно подвиг там, а отдельно — наоборот. А его в природе не бывает… Все перепутано к чертовой матери, все сложно, что голову сломаешь. Но они не желают считаться. Подай им все в чистом виде: вот черное — отдельно, вот белое — отдельно…
Ира. Котлеты — отдельно, мухи — отдельно. (Смеется.) Правда, странные требования?
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Прорабка-времянка. За окном пейзаж стройплощадки. Плакаты «Только хорошо потрудившись, можно выполнить высокие обязательства», и «В бой за большую химию, беспокойные сердца», и «Мы за мир». Чертежи. За столом Саша пьет молоко из бутылки и закусывает бутербродом. Входят со всяческой снедью Костя и Виктор.
Костя. Привет, привет, и танки наши быстры!
Саша. Ну, так как? Боги мы или не боги?
Виктор (как-то невесело). В общем-то боги! Я все проверил, как двадцать следователей по особо важным… Все нормально! Радуйся, дитя…
Саша. Почему дитя? Я — дитя?
Виктор. Ладно… Неважно… Радуйся себе — и все!
Саша. Ну я и радуюсь! Я правда чувствую себя, как бог! Сегодня вдруг проснулся — и понимаю: все могу. Как Лев Толстой.
Костя. Не, Лев Толстой, по-моему, как раз всегда боялся, что не получится, как надо. А вот Пушкин, тот действительно…
Виктор. Что? Что?
Костя. Пушкин, говорю, тот правда, когда что хорошо сделает — так всегда бегал в одной рубашке и кричал: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» Честное слово, я читал где-то.
Входит Фархутдинов.
Фархутдинов. Приятного аппетита, товарищи… А это вы напрасно… Молоко с мясом вредно… (Саше.) Слушай, что ты там за заявление подал? Брось, ей-богу. Ну что это за склока! Чего ты добиваешься?
Саша. Разговора! Мы тут как черти вкалываем, горы ворочаем… вот такую турбину до срока… А рядом вдруг вранье, липа. Вот давайте возьмем и разберемся… И выкинем все это…
Костя. Так прямо возьмешь — раз — и выкинешь?..
Фархутдинов. Нет, серьезно. Ну чего разбираться? Я с тобой согласен. В данном случае было неудачное мероприятие, непродуманное. Но вот ты его скомпромеНтировал — и это еще непродуманней. А если мы теперь еще начнем копать и разбираться, так совсем докомпромеНтируем. А предположим, завтра нужен будет настоящий воскресник! И что мы скажем?
Саша. Скажем, что нужен воскресник. Мы ж не дело подорвем! Брехню! Как же вы не понимаете?
Виктор. Правда, это ж азбучно. Когда снимают дурака или гада, попавшего в исполком, так это же не компрометирует советскую власть. Компрометирует как раз тогда, когда его назначают. Или прощают. Это ж так ясно, кажется.
Фархутдинов. Что ж вы считаете, что Яков Палыча надо снимать? Прямо так и снимать? Я его тридцать лет знаю. Больно скорые вы снимать.
Саша. Ахат Фархутдиныч, вы же недавно в чинах, только вас выбрали, а вы уже мыслите оргвыводами: снимать! Не снимать!
Фархутдинов (смеется). Да, бригадиром было легче, чем председателем этого… постройкома. В сто раз. Ты не представляешь, Саша… Но вообще, может, действительно стоит обсудить, а? На конкретном примере, так сказать… Но только, ребята, чтоб без перегибов, в правильном разрезе.
Виктор. А какой разрез правильный?