Христос: миф или действительность?: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для ортодоксального иудаизма обожествление человека было невозможно, ибо с точки зрения Ветхого завета это являлось бы неслыханным кощунством. В форме модернизированного для той эпохи филоновского иудаизма это выглядело как обожествление не конкретного существа, а абстрактного Нечто, исходящего из бога и заключенного в самом боге. При помощи таких построений «облагораживались» и могли делаться в какой-то мере приемлемыми для иудеев языческие представления о богочеловеках, призванных спасти род людской. Но только в какой-то мере, притом, как показала история, в небольшой мере, ибо христианство у евреев так и не привилось. Ему пришлось искать среду для своего распространения среди других народов Римской империи. Известно, что ему в полной мере удалось найти ее там.

Так «сплавлялись» в более или менее единый образ Иисуса Христа разнообразные черты религиозно-мифологических представлений разных народов о мессии-спасителе. Мы сказали о более или менее едином образе Христа, имея в виду, что по-настоящему единым он не стал. Зияющие в нем внутренние противоречия ярко демонстрируют многообразие источников его происхождения. Но все же в общем итоге получилось нечто новое — зафиксированный и канонизированный впоследствии в священных книгах и в догматике христианской религии евангельский Иисус Христос.

Его облик, как мы видели, не вырос на пустом месте, он был подготовлен всем предшествовавшим развитием. Таким же образом было подготовлено и его учение. Приписываемое ему евангелиями предсказание близкого конца света и связанные с ним призывы к покаянию, проповедь пренебрежения земными благами во имя заботы о спасении души в будущем царстве, враждебное отношение к богатству и богатым, любовь к ближнему и непротивление злу насилием в качестве основы морального кодекса — все это было уже в предшествовавших христианству религиозно-общественных движениях и учениях.

В романе португальского писателя Эса де Кейроша «Реликвия» раввин Гамалиил говорит о христианстве:

— Ну что во всем этом нового, что особенного? Или ты воображаешь, что назаретский равви извлек эти догмы из глубин своего сердца? Но ими полно наше вероучение!.. Хочешь услышать о любви, милосердии, равенстве? Прочти книгу Иисуса, сына Сираха… Все это проповедовал твой друг Иоканаан, который кончил столь печально в застенках Махерона (имеется в виду Иоанн Креститель. — И. К.)[160].

Действительно, раввин Гиллель, например, живший как раз в I веке н. э., проповедовал мораль, чрезвычайно близкую к духу нагорной проповеди. Известно, что, когда у него спросили, в чем суть того вероучения, которого он придерживается, Гиллель ответил:

— Не делай другому того, чего ты не хочешь, чтобы было сделано тебе. В этом весь закон, все остальное — лишь комментарий.

Но Гамалиил не напрасно упомянул о язычниках, хотя и сопроводил это упоминание презрительной оговоркой. И у них основы евангельской морали были до евангелий сформулированы достаточно четко. Вспомним в этой связи о римском философе-стоике Сенеке, которого Энгельс именно поэтому называл дядей христианства. Этот царедворец Нерона проповедовал мораль притчи о богатом и Лазаре, хотя сам был скорее богачом из этой притчи. Независимо, однако, от личных побуждений Сенеки, который был, несомненно, выдающимся образцом лицемера, его этическое учение мало чем отличается от евангельского. А кстати сказать, вряд ли не только современные, но и многие древние проповедники последнего в отношении лицемерия и расхождения слова с делом во многом уступали Сенеке…

В общем итоге мы видим, что строительного материала для создания образа Иисуса накопилось к началу нашей эры в общественной мысли разных народов вполне достаточно. Этот материал мог быть использован религиозной фантазией для обогащения облика действительно существовавшего человека, из него мог быть создан и мифологический образ. Первую из этих возможностей мы выше разбирали достаточно обстоятельно. Более правдоподобной мне представляется вторая.

Наиболее вероятным местом возникновения христианской легенды надо считать не Палестину, а одну из стран иудейской диаспоры — скорей всего Египет или Малую Азию. Первая по времени появления книга Нового завета — Апокалипсис — обращена к семи христианским общинам, находившимся в Малой Азии. Самые древние обрывки евангельских рукописей, имеющиеся в распоряжении ученых, обнаружены в Египте. Нет никаких доказательств того, что книги Нового завета были первоначально написаны на древнееврейском или арамейском языках, известен только их греческий текст, причем язык, которым они написаны, изобилует арамеизмами и гебраизмами. Это может свидетельствовать лишь о том, что их авторы были евреями, жившими вне Палестины, в пределах распространения эллинистической культуры, что они овладели языком этой культуры, но не настолько совершенно, чтобы их еврейское происхождение не давало себя чувствовать. Возражение, исходящее из того, что в Иудее греческий язык мог быть тогда в достаточной мере известен, так что книги Нового завета могли быть и там написаны по-гречески, не имеет силы: в Иудее того времени писали именно на арамейском, а не на греческом языке, тем более если соответствующие произведения предназначались для распространения в народных массах, которые, конечно, по-гречески читать не умели.

Представим себе идеологическую обстановку в городах еврейской диаспоры начала нашей эры. Главным мотивом, определявшим самый дух этой обстановки, было напряженное ожидание прихода мессии, связанное с надеждами на радикальное изменение всего существующего порядка, на восстановление иудейского царства в наибольшей его мощи и славе. Сердца и души изгнанников и эмигрантов были обращены к Иудее и Иерусалиму, ибо именно там должен был появиться из рода царя Давида мессия-Христос. Время от времени оттуда проникают смутные и волнующие слухи о том, что он уже пришел или вот-вот собирается прийти. Каждый раз эти слухи оказывались не подтвердившимися или не осуществившимися. Они обманывали надежды заждавшихся людей, но все же не убивали эти надежды, ибо слишком сильно было стремление людей к мечте о благоденствии и свободе, об избавлении от национального и социального гнета. На смену одним слухам и легендам приходили другие. Одни из них оказывались нежизнеспособными и скоро дискредитировали себя своим неправдоподобием или своим несоответствием идеологическим запросам времени и места; они забывались и бесследно исчезали. Другие укоренялись, находили все большее количество приверженцев, а фантазия вновь примыкавших оснащала и обогащала первичную легенду новыми элементами и деталями. В порядке своего рода «естественного отбора» выжила и одержала в дальнейшем триумфальную победу легенда, связанная с именем Иисуса Христа.

В чем была та ее сила, которая дала ей возможность пустить такие мощные корни?

Христианская легенда обладала той притягательностью, которая заключалась и во всех других мессианских легендах: она давала надежду на выход из, казалось бы, безвыходного положения. Но у нее была еще одна особенность, которая обеспечивала ей важнейшее преимущество: она не поддавалась проверке жизненной практикой. Любой персонаж, претендовавший на мессианское достоинство, должен был доказывать правомерность своей претензии реальными делами, военными или какими-нибудь другими победами, теми или иными достижениями, которые могли бы свидетельствовать о том, что, наконец, осуществляется воля Яхве, решившего помиловать, спасти и возвеличить свой избранный народ. И когда из далекой Иудеи приходили сведения, что очередной мессия потерпел поражение и дело его пропало, наступал конец и его легенде. Если в основе этой легенды лежал вымышленный персонаж, то практика почти столь же неотвратимо приводила к его развенчанию: шли годы и десятилетия, все глуше становились слухи о нем, ничем реальным его мнимая деятельность не обнаруживалась, и легенда умирала естественной смертью. По-иному сложилась судьба легенды о Христе.

Главным элементом ее содержания было положение о том, что мессия должен в реальном видимом мире не победить, а погибнуть. «Окончательный расчет» с лежащим во зле миром должен наступить лишь в будущем. К ожиданию этого будущего людям было не привыкать — на таком ожидании построена вся мессианская идеология. Но здесь было уже не только ожидание. Легенда давала и видимость какого-то осуществления, чего-то уже свершившегося, но в то же время оставляла место для надежды, которая была тем более живуча, что проверить достоверность того свершившегося, на чем она покоилась, не было возможности.

Если бы христианская легенда возникла в Палестине, то в случае ее мифичности она могла быть легко разоблачена: обязательно требовались бы свидетели и очевидцы, участники и «болельщики» событий, а люди, находившиеся в соответствующие моменты в Иерусалиме и других пунктах, где, как гласит легенда, разыгрывались события, могли легко ее опровергнуть, — ничего, мол, такого не было в это время в этом месте. Но если рассказывается о том, что происходило в отдаленной Палестине ряд десятилетий тому назад, то нет возможности проверить достоверность этих рассказов. Родился (чудесным способом!), проповедовал, творил неслыханные чудеса, подвергся преследованиям, был распят, воскрес, вознесся на небо — как это все можно проверить, если оно происходило за тридевять земель и в довольно неопределенное время? А то, что в этой легенде может быть проверено, должно состояться лишь в будущем. Остается верить и ждать.

Здесь, правда, легенда имела свою ахиллесову пяту. Второе пришествие Христа «во всей славе своей» было обещано в качестве чрезвычайно эффектного события, долженствующего произойти в самом близком будущем, при жизни этого самого поколения. То, что оно никак не наступало, могло в сильнейшей степени подорвать новую веру. С момента возникновения самых основ христианской легенды до ее оформления в законченной догматической системе прошло несколько поколений, а второе пришествие так и не наступало. Вероятно, немало последователей нового учения под влиянием этого факта отступилось от него. Но многие, может быть, их было большинство, а не исключено, что и меньшинство, лишь укрепились в своей вере и в ожидании. На помощь приходили соображения и аргументы, которые нередко и сейчас спасают скандально провалившиеся пророчества: не так истолковали сказанное, ошиблись в расчетах сроков и т. д. Как известно, адвентисты до сих пор не теряют веры в скорое светопреставление, несмотря на все конфузы с его точно исчисленными датами. Уязвимое место христианской легенды оказалось в общем не таким уж опасным.

Легенда о мессии, родившемся и погибшем в далекой Иудее, могла возникнуть и распространиться среди иудеев диаспоры «из ничего» в том смысле, что ее основой не был реальный исторический человек. А появившись у евреев диаспоры, она могла очень быстро перекинуться в среду тех народов, с которыми они находились в постоянном экономическом и культурно-идеологическом общении.

А. Робертсон правильно отмечает, что «евреи и не евреи не находились в изоляции друг от друга и ежедневно общались в средиземноморских городах, где еврейские бедняки рассказывали видение о грядущем мессии, приноравливая его к мечтаниям бедняков не евреев о боге-искупителе, восторжествовавшем над смертью»[161]. В непрестанной миграции идей среди народов эллинистического культурного круга легенда о Христе с каждым десятилетием завоевывала все большие массы приверженцев, заодно непрерывно обогащаясь всем тем, что новые последователи привносили в нее из собственного жизненно-исторического и религиозного опыта.

Почему я из двух возможных вариантов предпочитаю тот, по которому в основе евангельской легенды не лежит некое реальное историческое зерно в виде действительно жившего исторического человека?

В другом варианте слишком много слабых мест. Если принять его, окажется, что слишком многое невозможно объяснить. Дело не только в «молчании века», хотя оно, конечно, имеет серьезное значение. Не менее существенно то обстоятельство, что сама история образа Иисуса обнаруживает довольно выразительную картину эволюции не от человека к богу, а от бога к человеку.

Чем более ранним представляется дата появления того или иного новозаветного текста или документа, тем определенней там выглядит Иисус Христос как бог, как закланный за наши грехи от века и прежде всех веков жертвенный агнец, как логос, как сверхъестественное абстрактное начало, а не как человек во плоти с конкретно-исторической биографией. И наоборот, чем к более позднему времени относится данный документ, тем больше в нем содержится элементов земной биографии Иисуса-человека. Невозможно предположить, что последующие поколения постепенно припоминали то, чего не знали предыдущие. Из каких складов памяти они могли бы черпать эти сведения? Единственным источником таких данных могла быть только религиозная фантазия, подстегиваемая исторической обстановкой и условиями общественного бытия тех социальных и национальных коллективов, в среде которых формировались верования и мифы первоначального христианства.

Один из виднейших теоретиков мифологической школы А. Древс писал: «Неисторичность Иисуса так же твердо научно установлена, как неисторичность Ликурга (Спартанского. — И. К), Ромула и Рема, семи римских царей, Горация Коклеса или Вильгельма Телля»[162]. С этим можно согласиться при одной оговорке: следует исходить из современного состояния источников, тем более, что относительно мифичности некоторых из перечисленных Древсом персонажей сейчас в исторической науке имеются серьезные сомнения. Нельзя зарекаться от возможности того, что в близком или далеком будущем найдутся неведомые до сих пор материалы и документы, которые заставят пересмотреть и вопрос о Христе. Правда, это не очень вероятная перспектива, ибо картина все же достаточно ясна.

Мифологическое направление в христологии

Придерживаясь того взгляда, что Иисус Христос как историческая личность не существовал, мы опираемся на действующую в литературе вопроса богатую и устойчивую традицию. Начало ее можно отнести к первым векам христианства, когда автор «Диалога с иудеем Трифоном» Юстин вкладывал в уста указанного Трифона заявление о «пустой молве», связанной с Христом[163]. В дальнейшем отдельные замечания и соображения, высказывавшие сомнения в историческом существовании Христа, выражались у многих авторов начала Нового времени, но в определенной форме мифологическая трактовка образа Христа стала обнаруживаться в литературе с конца XVIII в.

Современники и деятели Французской буржуазной революции К. Ф. Вольней и особенно Ш. Ф. Дюпюи в своих работах по истории религии высказали и обосновали на современном им уровне исторической науки убеждение в мифичности Христа[164]. И тот, и другой рассматривали этот образ как воплощение солнечного божества, представление о котором было заимствовано христианством из существовавших до него греко-римских и древневосточных религий.

Следующий важнейший шаг в своем развитии сделала мифологическая школа в трудах крупнейшего немецкого исследователя Нового завета Бруно Бауэра (1809–1882). Его взгляды по рассматриваемому вопросу претерпели довольно серьезную эволюцию. В первых своих трудах он не выражал сомнений в историческом существовании Христа. Тем не менее в них была подготовлена почва для отрицательного решения этого вопроса. И уже в третьем томе своего капитального труда «Критика евангельской истории синоптиков и Евангелия от Иоанна» Бауэр сформулировал основы мифологической трактовки образа Христа[165]. На основе тщательного анализа текста евангелий Бауэр установил их полную ненадежность в качестве исторических источников. В последующих своих многочисленных трудах Бауэр подверг такому же скрупулезному анализу остальные книги Нового завета, что только укрепило его убеждение в мифическом характере образа Христа.

Высоко ценил труды Бауэра Ф. Энгельс. В свете их, писал он, «из всего содержания евангелий не осталось почти абсолютно ничего, что могло бы быть доказано как исторически достоверное, так что можно объявить сомнительным даже историческое существование Иисуса Христа»[166]. Как видим, Энгельс не занял в последнем вопросе категорической позиции, для него историческое существование Христа оставалось лишь сомнительным. Он выражал надежду на то, что дальнейшие открытия и исследования внесут большую ясность в этот вопрос.

Конец XIX и начало XX в. раскрыли перед мифологической трактовкой личности Христа новые горизонты. В Германии, Нидерландах, Франции, Англии и в других странах появилось большое количество работ различных авторов, занявших определенно выраженные мифологические позиции и весьма существенно пополнивших обосновывавшую их аргументацию.

С 70-х годов прошлого века один за другим в Голландии стали выступать исследователи, занимавшие позицию безоговорочного отрицания историчности Христа. Первым из них был А. Хукстра, опубликовавший в 1871 году сочинение «Христология канонического Евангелия Марка»[167]. Он обосновал в нем мысль о том, что евангелия представляют собой не исторический документ, а произведения символической поэзии и что, следовательно, все их персонажи можно рассматривать лишь как продукт художественной фантазии. Этот взгляд разработал и довел до завершения другой представитель голландской школы А. Пирсон в сочинении под названием «Нагорная проповедь и другие синоптические фрагменты»[168], вышедшем в 1878 году. Любопытна по замыслу и форме выражения работа представителя той же школы С. А. Набера под названием «Орешки»[169]. Автор предлагает богословам-ортодоксам 40 вопросов, связанных с толкованием посланий Павла и других новозаветных сочинений; это, с его точки зрения (и по существу, правильно), такие твердые «орешки», разгрызть которые они не в состоянии.

В дальнейшем голландские исследователи обогатили литературу рядом новых произведений, в которых на основе тщательного анализа новозаветных текстов убедительно обосновали тезис о мифичности фигуры Иисуса Христа (А. Д. Ломан, В. К. Ван-Манен, Г. И. Боланд). В 1912 году Г. А. Ван ден Берг ван Эйсинга опубликовал на немецком языке работу, подытожившую взгляды и достижения представителей голландской мифологической школы, «Голландская радикальная критика Нового завета»[170].

[160] Эса де Кейрош. Реликвия. М., 1963, с. 211.

[161] A Robertson. Op. cit., p. 76–77.

[162] A. Drews. Die Leugnung der Geschichtlichkeit Jesu in Vergangenheit und Gegenwart. Karlsruhe, 1926, S. 215–216.

[163] Сочинения святого Юстина философа и мученика. М., 1892, с. 28.

[164] С F. Volney. Les mines ou meditations sur les revolutions des empires. P., 1791; Ch. Dupuis. Abr6g6 de I'Origine de tous les cultes ou la religion universelle. P., 1794.

[165] B. Bauer. Kritik der evangelischen Geschichte der Sinoptiker und des Johannes. Bd. III. Braunschweig, 1842.

[166] К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, с. 307.

[167] A. Hoekstra. De christologie van het canonische Marcusevangelie. Amsterdam, 1871.

[168] A. Pierson. De Bergrede en andere Fragmented Amsterdam, 1878.

[169] C. Naber. Nucuiae. Amsterdam, 1888.

[170] G. A. Berg van Eysinga van den. Die hollandische radicale Kritik des Neuen Testaments. Jena, 1912.