Как Гитлер пришел в власти: Германский фашизм и монополии: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Окончательное формирование фашистской партии никоим образом нельзя сводить к планам, идеям или «интуиции» Гитлера. Образование нацистских террористических органов было связано в первую очередь с тем, что командование рейхсвера в Баварии после роспуска организаций — преемниц контрреволюционной «Гражданской обороны» создало тайное «Оружейное управление» для руководства подпольными складами оружия, которые ранее опекались «добровольческими отрядами» и «Оргэ-шем», и на случай применения этого оружия нуждалось в дисциплинированном, обученном и контролируемом им самим войске.

«Оружейное управление» подчинялось капитану (га-уптману) Эрнсту Рему из штаба Эппа. С тех пор все местные экстремистско-милитаристские организации стали добиваться благорасположения этого «пулеметного короля» Баварии. Рем, один из первых членов НСДАП и один из самых ревностных ее покровителей, всячески благоволил к нацистской партии и ее председателю. Недаром позже тот же «фрайкоровец» Россбах констатировал: начало «маршу* Гитлера к карьере положил именно Рем.

Господствующий класс Германии отнюдь не представлял собой монолитного блока, а состоял из многих фракций, различных клик и отдельных личностей, специфические возможности которых получать прибыли, их амбиции и притязания на власть, традиционные связи и т. п. вели к постоянным разногласиям, интригам и распрям. Это позволяло правым политическим актерам и стремившимся выдвинуться на передний план группам, лишь только они приобретали некоторый вес, жонглировать подобными разногласиями, интригами и распрями, дабы приобрести определенный простор для собственных действий в рамках сложного переплетения реакционных интересов.

Выражением этого явилось наметившееся изменение отношений между покровителем Ремом и покровительствуемым им Гитлером: постепенно они менялись местами. Недаром через полтора года после образования СА шеф Рема генерал Эпп с полусожалением-полувозмущением писал в «Записке о причинах напряженных отношений между баварскими военными союзами», что Рем «все больше становился духовным оруженосцем Гитлера»⁵.

Однако отношения между Гитлером и Ремом еще долго не достигали своей конечной фазы. Только спустя десять лет, когда флаг со свастикой уже развевался над Имперской канцелярией, Рем, еще в 1923 г. расставшийся с рейхсвером, безоговорочно признал главенствующее положение Гитлера и после смены ряда должностей вновь получил пост начальника штаба СА. Он стал фигурой, в которой кристаллизовались наиболее бросавшиеся в глаза противоречия фашистского режима, все еще добивавшегося своей стабилизации.

То было противоречие между основной массой нацистской партии, ожидавшей введения «немецкого социализма», и могущественными закулисными хозяевами НСДАП, которые были по горло сыты болтовней о «национал-социалистской революции». То было противоречие между плебейскими по своему составу СА, с одной стороны, и вермахтом и элитарными «охранными отрядами» (СС[9]) — с другой. То были разногласия между боссами «ИГ Фарбениндустри», главенствовавшими в конкурентной борьбе различных групп концернов, и «наци № 2» Германом Герингом, связанным с тяжелой промышленностью.

Учитывая эту становившуюся в процессе соперничества все более явной расстановку сил, Гитлеру пришлось занять четкую позицию против недовольных. Идя навстречу прежде всего желанию генералитета, он в июне 1934 г. предпринял широко задуманную акцию и вероломно приказал убить Гема, одного из немногих своих друзей, с которыми он был на «ты», а заодно и немалое число других фюреров СА. Во время этой резни (она по справедливости получила название «ночь длинных ножей»), которая в результате ее фальсификации стала именоваться ромовским путчем, Гитлер попутно расправился и с некоторыми своими давними личными соперниками, а также с людьми, слишком много знавшими о его прошлом. Поэтому, прослеживая дальнейшую карьеру Гитлера, мы не раз будем встречаться и с реакционными политиками, дата смерти которых одна и та же — 30 июня 1934 г.

Но вернемся к году 1921-му. Уже в первые месяцы после создания штурмовых отрядов (СА) нацистские громилы, теперь уже одетые в свою униформу — коричневые рубашки, в многочисленных нападениях и стычках (особенно известной стала «битва в пивном зале «Хофбройха-уз»» в ноябре того же года) показали себя террористической гвардией, далеко превосходящей в жестокости все другие правоэкстремистские военизированные формирования. Выражение «СА марширует» стало в Мюнхене понятием вполне однозначным. Нацисты все больше появлялись в поле зрения общественности. О Гитлере, с помпой принимавшем парады своих одетых в коричневую форму «партайгеноссен» (или, как их сокращенно называли, «пэ-гэс»[10]), его подручными стали создаваться целенаправленные легенды. Даже Эккарт, еще год назад оценивавший нацистского главаря весьма пренебрежительно, с конца осени 1921 г. стал восхвалять «фюрера» в «Кёлышшер беобахтер» ⁶.

Поначалу термин «фюрер» (вождь) применительно к Гитлеру был более или менее синонимом понятия «председатель партии». Но те, кто пустил его в оборот, в перспективе рассчитывали поставить на пользу нацистскому движению живущую в праворадикальных кругах тоску по «обновителю рейха». Такое мессианское «ожидание прихода фюрера» раздувалось почти всеми правыми политиками. Тем самым они объективно (и во всевозраставшей мере субъективно) работали на гитлеровский фашизм.

Например, консервативный теоретик Артур Мёллер ван ден Брук в 1923 г. в своей книге «Третий рейх» (название которой нацисты сделали своим пропагандистским девизом) писал о «готовности к восприятию идеи фюрера»⁷. А модный в то время философ социал-дарвинист Освальд Шпенглер, присовокупивший в 1919 г. к своей известной книге «Закат Запада» эссе в духе «немецкого социализма» с программным заголовком «Пруссачество и социализм», внушал надежды на нового цезаря, который, однако, по его мнению, мог появиться отнюдь не из числа демагогов, презрительно названных им «барабанщиками и свистунами»". Влиятельный политик, бывший председатель фракции консерваторов в рейхстаге, будущий председатель партии немецких националистов граф Вестарп в одном пропагандировавшем «прусскую государственную идею» журнале, который позже возвестил свое желание «открыть путь… тому, кто должен прийти», взывал о появлении «в надлежащий час» ниспосланного богом государственного мужа⁹.

Широкие круги буржуазии, в том числе и мелкой, считали будущим фюрером генерала Людендорфа, который в качестве фактического главы Верховного военного руководства (ОХЛ[11]) второго и третьего состава приобрел репутацию политика силы, не знающего никаких пределов дозволенного и не ведающего никаких угрызений совести. В Баварии многие реакционеры возлагали свои надежды и на главного представителя клерикальной реакции Риттера фон Кара. Ведь на Людендорфе (несмотря на милитаристскую легенду об «ударе кинжалом в спину», якобы нанесенном армии спартаковско-пацифистским тылом), как ни верти, лежал позор проигранной войны. В свою очередь Кар вызывал у многих подозрение в баварском сепаратизме, которого он почти не скрывал.

Поэтому в окружении фашистов и зародилась мысль, что именно из их среды появится кто-то доселе неизвестный и покажет себя «сильным человеком». Например, Эпп, еще не будучи нацистом, заявил однажды: «Во главе должен встать тот, кто пустит в ход пулеметы. А сброд пусть накладет в штаны от страха. Офицер мне не нужен — к офицерам в народе больше нет уважения. Лучше всего подошел бы рабочий с хорошей глоткой… Ума ему много не надо… Пусть будет холостяком — этим мы приманим женщин»¹⁰. Аналогичные желания высказывал в середине 1921 г. и Рудольф Гесс. В своей (отмеченной университетской премией!) семинарской работе на тему «Как должен выглядеть человек, который сможет спасти Германию?» он писал: «Такой человек, если нужда заставит, не остановится и перед кровопролитием… Дабы достигнуть своей цели, он перешагнет и через своих ближайших друзей… Если потребуется, он сумеет растоптать кирасирским сапогом и целый народ, и отдельного человека»¹¹.

Однако поначалу даже нацисты, рисовавшие такие картины будущего, не думали, что именно лишенный всякого творческого начала и душевно неуравновешенный Гитлер поднимется на пьедестал столь страстно желаемого ими «фюрера». Даже когда Эккарт, окрыленный приходом к власти возведенного в ранг «дуче» главаря итальянских фашистов Муссолини, в последних числах октября 1922 г. начал все чаще распространяться в «Фёлькишер беобахтер» насчет «нашего фюрера Адольфа Гитлера», ближайшие сотрудники нацистского лидера еще возражали против такой «подачи» человека, который не блистал ничем, кроме демагогии. Симптоматично в этом отношении письмо Федера, направленное Гитлеру в августе 1923 г. В нем он упрекает нацистского босса в недостаточной способности к координации, обвиняет его за «анархию» в руководстве НСДАП, начисто отрицает наличие у него способности «отличать важное от не важного»¹².

Когда сочинялось это письмо, Гитлер, которому ликование вокруг его персоны на всех нацистских сборищах и парадах все больше ударяло в голову, уже порядком попривык к роли «фюрера», стоящего над всеми. Однако иногда он еще подчеркивал, что его миссия лишь в том, чтобы подготовить путь чему-то «более крупному». «Можно привести, — замечает в данной связи марксистский историк фашизма Курт Госсвайлер, — столь же доказательные факты, что уже в июле 1921 г. и во всяком случае в конце 1922 г. Гитлер чувствовал себя «фюрером», «вторым Муссолини». Вместе с тем, и это можно подтвердить фактами, он заявлял, что даже к моменту путча (ноябрь 1923 г. — В. Р.) и много позже воспринимал себя не как будущего диктатора, а всего лишь как «барабанщика».

Это весьма просто объясняется тем, что, будучи психически весьма неустойчивым, Гитлер, как и в любом другом вопросе, и в этой своей роли был в высшей степени зависим от внешних влияний, от собственного настроения и т. п. Объективной основой колебаний его самовосприятия между «барабанщиком» и «фюрером», между «Иоанном» и «мессией» служило то силовое поле, в котором он находился с лета 1921 г. Могущественные концерны и их властелины признавали его фюрером партии только до тех пор, пока он был готов довольствоваться ролью «барабанщика» и помощника. Влияние же его на массы росло в той мере, в какой он умел подавать им себя в качестве спасителя и избавителя, стоящего выше всех земных властей.

Но роль эта была лишь воображаемая, фиктивная, играть которую ои должен был научиться. Настоящая же его роль, означавшая его реальную жизнь, была роль добровольного слуги могущественных кругов. Однако возраставший культ «фюрера», который расчетливо создавало его окружение, затем увеличение массы уверовавших в него и следовавших за ним, но прежде всего превращение главаря итальянских фашистов в одержавшего победу государственного деятеля и диктатора — все это должно было мучить Гитлера, ставя перед ним сверлящий сознание вопрос: почему же, собственно, его фиктивной роли суждено так и остаться фиктивной, почему же ему не удастся то, что удалось Муссолини?»¹³

Но независимо от того, «фюрер» он уже или еще не «фюрер», сама репутация добившегося успеха «барабанщика» открыла Гитлеру двери мюнхенских салонов. Его начали вводить туда Эккарт, Эссер и другие вращавшиеся в «высших» кругах нацисты.

Одним из них был прибалтийский немец Шойбнер-Рихтер — помесь светского человека, антисоветчика и дельца, во многом типичная для той среды, в которой тогда обретался Гитлер. После русской революции 1905–1907 гг. Шойбпер-Рихтер познакомился в Риге с еще совсем молодым Альфредом Розенбергом, а во время первой мировой войны служил консулом в турецком городе Эрзерум. В 1919 г. он подвизался в качестве политического советника правого социал-демократа (впоследствии сделавшегося фашистом) Августа Виннига, назначенного имперским комиссаром Восточной Пруссии (фактически координатором германской антисоветской деятельности). Через год Шойбнер-Рихтер стал шефом печати у предводителя путчистов Каппа. Он принадлежал к числу друзей Людендорфа, бывшего царского генерала Бискупского и членов свергнутой баварской династии Виттельсбахов.

Во время гражданской войны в России Шойбнер-Рих-тер, чувствовавший себя как дома среди германских промышленников и владевший несколькими языками, организовал заключение торгового соглашения между «правительством» барона Врангеля и баварским «Промышленным союзом». В следующем году он финансировал, частично из собственных средств, примирительный конгресс всех враждовавших между собой (и в дальнейшем так и не объединившихся) группировок русской монархической эмиграции, Шойбнер-Рихтер поддерживал отношения с рурскими промышленниками Фрицем Тиссеном и Паулем Ройшем (концерн Ганиеля) и даже сумел через жену претендента на русский трон Кирилла (которая доводилась внучкой английской королеве Виктории) позаимствовать драгоценности из сейфов британской аристократии для финансирования как русской, так и германской контрреволюции.

Направляемый и управляемый такими и подобными авантюристами, Гитлер попал в дотоле совершенно неведомое ему «избранное общество». Будучи подвержен всяким комплексам и испытывая мучительную жажду почестей, он держался там неловко, скованно, а потому его советчики, прошедшие огонь и воду и медные трубы, рекомендовали ему выдавать свою неуверенность за эксцентричность, присущую необыкновенной личности, и таким образом нажить на ней капитал.

Теперь нацистский главарь, приглашаемый в роскошные апартаменты или на аристократическую виллу, больше и не думал скрывать свою неуклюжесть. Напротив, он, не торопясь, вешал в прихожей на вешалку кавалерийский хлыст, с которым никогда не расставался, и свой револьвер, который носил на ремне, уже одним этим возбуждая любопытство и ироническое благорасположение хозяев и гостей. Не давая смутить себя отчасти насмешливыми, отчасти похвальными взглядами, он даже с некой гордостью выставлял напоказ свою довольно жалкую и по понятиям моды нелепую одежду.

Он выделялся среди приглашенных тем, что почти не брал в рот спиртного, не притрагивался к мясным блюдам, зато поглощал невероятно много сливок и торта. По отношению к хозяйке дома и приглашенным дамам он вел себя с утрированной галантностью: привыкшие к комплиментам, они поражались любезности человека, у которого под командой внушающие такой страх отъявленные головорезы.

Как и следовало ожидать, Гитлер добился особенного успеха у мюнхенских салонных львиц, например у супруги владельца одного издательства Эльзы Брукман, урожденной литовской княгини и оголтелой антисемитки, которая впоследствии охотно наслаждалась славой «гитлеровской мамочки»; у невестки своего идола Рихарда Вагнера — англичанки Уинфрид Вагнер; у советницы королевского двора Эрны Ханфштенгль (ее сын Эрнст вскоре тесно сблизился с нацистским главарем) и у некой Каролы Гофман. Они самодовольно передавали его с рук на руки своим друзьям и знакомым, тем самым способствуя расширению светских связей Гитлера.

Гитлер, для которого актерство со времени возникновения и нагнетания его культа «фюрера» окончательно стало второй натурой, врастал в этой атмосфере в свою новую роль. Тщательно наблюдая привычки и нравы «высших» кругов, он выработал для себя кодекс поведения, представлявший смесь добропорядочно-буржуазных манер с экзальтированным оригинальничаньем. Впоследствии это облегчило ему проникновение в изысканные особняки могущественных и в конечном счете решавших его политическую судьбу капитанов промышленности.

Сначала Гитлер учился, как ни тяжело ему это было, внимательно слушать. Во время вечерних приемов он часами просиживал молча в углу и фиксировал все окружающее. Но уже очень скоро он перестал стесняться говорить. Хотя и здесь он почти всегда произносил свои монологи, но все же в совсем ином стиле, чем на нацистских сборищах: другая жестикуляция, другой лексикон, другая тональность. Набор его риторических трюков был обширен и прежде всего имел цель показать привилегированным слушателям, что он обладает даром убеждать «человека с улицы».

Что же касается содержания салонных речей Гитлера, то, поскольку цели его во многом совпадали с целями аудитории, он мог излагать здесь подлинные намерения фашистского руководства. Речи эти тогда не стенографировались, но но тому, что Гитлер позднее говорил в элитарных клубах и в узком кругу промышленников, можно заключить: он отнюдь не излагал тут федеровский бред о «созидающем» и «загребающем» капитале и не нес тому подобную чушь. Нет, он делал упор на необходимости уничтожения большевизма и «нового подъема» Германии, ловко вводя в игру эмоциональные моменты, причем в выражениях, необычных для культурной речи. Для закрепления эффекта Гитлер взял себе за правило сразу же после выступления покидать собравшееся общество.

Поскольку гитлеровские сообщники типа Эккарта, Эс-сера и Шойбнер-Рихтера ввели нацистского главаря в мюнхенские салоны именно для того, чтобы привлечь на сторону НСДАП новых покровителей, они могли считать, что замысел их увенчался полным успехом. В конце 1921 — начале 1922 г. между членами руководящей фашистской клики и отдельными представителями господствующего класса возникли многообразные новые связи. Например, Гитлер познакомился с тайным советником Аустом из баварского объединения промышленников, который не только оказал нацистской партии финансовую поддержку, но и, вероятно (вместе с уже упоминавшимся Тафелем), наладил ее контакт со своим зятем, юрисконсультом этого объединения Альфредом Куло. Через него Гитлер получил возможность выступать в мюнхенском Клубе господ, а также в местной Торговой палате.

Поскольку реакционные партийные боссы, как и промышленники, старались тщательно скрывать переплетение политики и хозяйства, лишь немногие источники дают представление о тех связях, которые устанавливались после подобных выступлений Гитлера перед фабрикантами, банкирами и крупными торговцами из числа правых экстремистов. Но и имеющихся данных достаточно для общего представления о тыле праворадикальных организаций¹⁴. После первых успехов своего главаря в «высшем» обществе НСДАП получила денежные пожертвования от союза владельцев металлургических предприятий, от объединения мюнхенских пивоварен и от штутгартских автозаводов Даймлера, а также от многочисленных средних и мелких предприятий Южной Германии.

В ситуации, которая в области внутренней и внешней политики постоянно обострялась инфляцией, нуждой народных масс, забастовками, спорами насчет репараций, а также подогревалась покушениями на республиканских политиков, нацистам (за которых теперь еще усерднее выступал и Класс) удалось оживить связи с берлинскими крупными промышленниками, например с главой известного машиностроительного концерна Борзигом, который являлся членом Имперского союза германской промышленности, а также правления Объединения союзов германских работодателей и председателем Общего союза предпринимателей металлообрабатывающей промышленности. По свидетельству одного его уполномоченного, Борзиг «в кругу своих самых близких промышленных друзей доверительно выступал за поддержку (гитлеровского. — В. Р.) движения» 15. Это в полной мере касалось и концерна Сименса, связи с которым укрепились.

И наконец, нацисты сумели попасть в поле зрения элиты германского монополистического капитала — промышленников Рура. В автобиографической книге магната стальной промышленности Фрица Тиссена «Я финансировал Гитлера» (подлинность которой апологеты крупного капитала стремятся подвергнуть сомнению, но поддающиеся проверке свидетельства которой оказались вполне соответствующими истине) этот монополист сообщает следующее. Деньги Людендорфу давал не только он, но и самый богатый человек в Германии — Гуго Стиннес вместе со своим генеральным директором Фридрихом Мино¹⁶.

[9] Аббревиатура от нем. Schutzstaffeln (SS).

[10] Аббревиатура от нем. Parteigenossen (PC’s) — так на нацистском жаргоне именовались члены гитлеровской партии.

[11] Аббревиатура от нем. die Oberste Heeresleitung (OHL). Подробно об атом см.: Руге В. Гинденбург. Портрет германского милитариста. М… 1981.