Вирус либерализма: перманентная война и американизация мира: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В утверждении американской идеологии сыграли определенную роль и последовательные волны иммиграции. Иммигранты, конечно же, не несут ответственности за те беды, которые вынудили их покинуть свои родные страны. Напротив, они — жертвы. Но обстоятельства — то есть эмиграция — заставили их отвергнуть коллективную борьбу за изменение общих для их классов или групп обстоятельств на родине и принять идеологию индивидуального успеха, царящую на родине новой. Приверженность этой идеологии поощряется американской системой ради собственной выгоды. Эта идеология тормозит рост классового сознания, которое но мере созревания наталкивается на новую волну иммиграции, регулярно прерывающую процесс политической кристаллизации. Но одновременно эта иммиграция способствует усилению коммунитарных тенденций в американском обществе, так как «индивидуальный успех» не исключает принадлежность иммигранта к общине (ирландской, итальянской и т. д.), без которой изоляция индивидуума стала бы невыносимой. Здесь снова мы видим, как укрепление этого аспекта тождественности — взращенного и поощряемого американской системой — происходит в ущерб классовому сознанию.

В то время как в Париже граждане готовились к началу «штурма небес» (коммуна 1871 года), в США банды гангстеров из разных поколений бедных иммигрантов (ирландцев, итальянцев и т. д.) истребляли друг друга, а господствующие классы с бесконечным цинизмом ими манипулировали.

Все различия между идеологией Соединенных Штатов и Англии или Канады, например, проистекают именно из этого. Идеология протестантской Европы — Англии, Германии, Нидерландов, Скандинавских стран — вначале обладала некоторыми элементами, роднившими ее с американской. Это выражалось в том же «возврате к Библии», хотя, конечно, в более мягких формах, нежели те крайние проявления, которые мы наблюдаем у эмигрировавших в Новую Англию сект. Однако в этих странах рабочий класс сумел подняться до уровня осознания своей классовой принадлежности, в то время как последовательные волны иммигрантов в США нейтрализовали такую возможность. Решающим стало возникновение политических партий рабочего класса. В Европе либеральная идеология была принудительно соединена с другими системами ценностей (в том числе и с равенством), которые ей были не только чужды, но и зачастую с нею конфликтовали. Конечно, на протяжении истории в каждой стране и в каждый период времени эти сочетания выглядели по-разному. Однако все они сохраняли автономность политического аспекта по отношению к господствующему экономическому аспекту.

Канада, также молодая страна иммигрантов, не разделяет американской идеологии (или пока не разделяет?), потому что она не переживала наплыва последовательных волн иммигрантов, удушавших классовое сознание. А может быть, еще и потому, что противники независимости от Англии, которые не желали порывать со страной своего происхождения, не сопереживали фанатизму сектантов Новой Англии и их библейским толкованиям.

В Соединенных Штатах нет и никогда не было рабочей партии. Профсоюзы, какими бы влиятельными они ни были, аполитичны во всех смыслах этого понятия. Они не связаны ни с какой политической партией, и потому не могут восполнить этот пробел, сформулировав свою собственную социалистическую идеологию. Они продолжают бороться в замкнутом и ограниченном пространстве требований, которые никак не противостоят либерализму. В каком-то смысле они «постмодернистские» и всегда были таковыми.

Коммунитарные идеологии не могут заменить социалистическую идеологию рабочего класса, это относится даже к самым радикальным из них, например к идеологиям, выработанным в сообществе чернокожих. Коммунитаризм по определению вписывается в общий контекст расизма, с которым он борется внутри самого этого контекста, но не выходит за его пределы.

Характерное для исторического формирования американского общества сочетание — господствующая библейская идеология и отсутствие рабочей партии — в конечном итоге породило беспрецедентную ситуацию фактического наличия одной партии — партии капитала.

Оба сегмента этой единственной партии разделяют один и тот же фундаментальный либерализм. Оба они обращаются только к меньшинству — 40 процентам избирателей, — принимающему участие в данной ему ограниченной и неэффективной демократической жизни. Каждый из них имеет свою клиентуру в средних классах, так как массы трудящихся гораздо реже голосуют, и они адаптируют свой язык для этой клиентуры. Каждый из них кристаллизует в себе конгломерат отдельных капиталистических интересов («лобби») или «коммунитарных» сторонников.

Американская демократия представляет собой продвинутую модель того, что я называю демократией низкой интенсивности. Она основана на полном размежевании между управлением политической жизнью — основанной на практике многопартийной выборной демократии — и управлением экономической жизнью, которой руководят законы накопления капитала. Более того, это размежевание не может быть подвергнуто никакой радикальной критике, а наоборот, является частью так называемого согласованного мнения. Это размежевание уничтожает весь революционный потенциал демократической политики. Оно нейтрализует представительные институты (парламент и прочие), делая их бессильными перед диктатом рынка. Голосуйте за республиканцев, голосуйте за демократов — это не имеет никакого значения, если ваше будущее зависит не от вашего демократического выбора, а от неопределенностей рынка.

Ясно, что Европа не защищена от такого рода обедняющей тенденции. Вместе с переходом социалистических партий на позиции либерализма и кризисом в мире труда Европа уже достаточно глубоко вовлечена в эту тенденцию. Но она должна быть способной выйти из этого положения.

Американское государство находится исключительно на службе у экономики, иначе говоря, оно — верный слуга капитала и не озабочено никакими другими социальными интересами.

Это потому, что историческое формирование американского общества приостановило созревание политического классового сознания среди трудящихся масс.

В противовес этому европейское государство было (и может снова стать) необходимой посреднической структурой, содействовавшей выработке исторических компромиссов между противоборствующими общественными интересами, которые придавали смысл и подлинный размах демократическим практикам. Если путем классовой и политической борьбы, которые не зависят исключительно от логики накопления капитала, не принуждать государство к выполнению этой функции, то демократия превращается в посмешище, как это случилось в Соединенных Штатах.

Именно в этом контексте необходимо рассматривать в действии эту любопытную демократию, предположительно самую старую и наиболее развитую.

Соединенные Штаты изобрели президентскую систему. Возможно, в то время идея монарха, пусть и избираемого, казалась необходимой. Однако французская революция между 1793 и 1798 годами прекрасно обходилась без него. Президентская система всегда была трагедией для укоренения демократии, и сегодня это еще более верно, чем в прошлом.

Президентская система имеет тенденцию вытеснять политические дебаты, ослаблять их, подменяя выбор между идеями или программами выбором между личностями, даже если они предположительно воплощают в себе эти идеи или программы. Более того, неизбежное фатальное сокращение выбора до двух кандидатов ведет к поиску каждым из них наибольшего консенсуса (к сражению за не определившийся со своим выбором наименее политизированный центр) в ущерб радикализации. Это дает преимущество консерватизму.

Президентская система, консервативная по самой своей сути, без труда экспортировалась США во все страны Латинской Америки главным образом потому, что политические революции, происходившие там в начале XIX века, были ограниченными и' носили тот же характер, что и в Соединенных Штатах. Президентская система им идеально подходила. В дальнейшем по аналогичным причинам — ввиду ограниченного характера национально-освободительных движений недавнего прошлого — она завоевала Африку и значительную часть Азии.

Европа также находится в процессе завоевания президентской системой, однако здесь среди демократов она сопровождается неприятными воспоминаниями, ассоциируясь с демагогическим популизмом бонапартизма. Увы, начало этому движению дала Франция, создав Пятую республику, которая была не шагом вперед в развитии демократии, а убежищем, в котором французское общество, кажется, прочно обосновалось. Аргументировалось это нестабильностью правительства при парламентарном строе, но подобные аргументы — чистый оппортунизм.

Президентская система также способствует кристаллизации групп, объединенных общими интересами — в идеале это две группы, поддерживающие главных претендентов на пост президента, — в ущерб формированию настоящих политических партий (включая социалистические партии), потенциальных носителей истинно альтернативных социальных проектов.

Здесь опять же показателен пример Соединенных Штатов. Реальной разницы между Демократической и Республиканской партиями не существует. Джулиус Ньерере не без иронии заметил, что это вопрос о «двух единственных партиях» — хорошее определение демократии низкой интенсивности. В конце концов, так понимают ситуацию массы трудящихся в Соединенных Штатах, которые зачастую не голосуют потому, что чувствуют — и справедливо, — что это не имеет смысла.

Отнюдь не являясь инструментом потенциальной социальной радикализации, существующие формы американской демократии, как в прошлом, так и в настоящем, представляют собой идеальную среду для консерватизма. В этих условиях другие измерсния американской демократии, которые часто получают позитивную оценку, превращаются в свои противоположности. «Децентрализация», например, ассоциируемая с большими полномочиями, которые даны местным избираемым властям, дает преимущество местной знати и духу «коммуни-тарности». Во Франции региональные власти также всегда или почти всегда оказываются на правом фланге центральной власти, и это не случайно.

Отсутствие постоянных бюрократий в Соединенных Штатах, которое либералы считают преимуществом по отношению к твердыне бюрократического наследия — Европе, становится орудием в руках консервативных политических властей, поручающих внедрение своих программ безответственным временным чиновникам, которых набирают в основном из числа бизнесменов, и оказывается, что самими этими управленцами надо еще управлять. Действительно ли это преимущество? Что бы ни говорили о L'Enarchie во Франции[2] — а многое в этой критике справедливо, — разве идея комплектуемой истинно демократичным способом бюрократии не лучше (или уж точно не хуже), пока мы еще не достигли далекого идеала общества без бюрократии?

Бездумная критика «бюрократии», являющаяся частью современного общепринятого взгляда, непосредственно вдохновляет систематические кампании даже против идеи общественных служб, которые, по мнению этих критиков, должны быть заменены частными службами на рыночных условиях. Объективный взгляд на реальный мир показывает, что (предположительно «бюрократизированные») общественные службы не так малоэффективны, как зачастую думают, что прекрасно иллюстрируется сравнением Соединенных Штатов и Европы в сфере здравоохранения. В Соединенных Штатах здравоохранение (в основном приватизированное) обходится государству в 14 % ВВП, в отличие от 7 % в Европе (где здравоохранение в основном обеспечивается государственными службами). В плане результатов (качество здоровья) это сравнение говорит в пользу Европы. Конечно же, доходы фармацевтических и страховых олигополий в основном значительно выше в Соединенных Штатах, чем в Европе. Кроме того, при демократии государственные службы хотя бы потенциально прозрачны. Приватизированная служба, защищенная положением о «конфиденциальности деловой информации», непрозрачна по определению. Замена приватизированными службами («социализация рынком») государственных служб (социализация демократией) используется как средство укрепления достигнутого соглашения о жестком разграничении политической и экономической сфер. Такой консенсус разрушителен для всего потенциала укоренения демократии.

«Независимое» правосудие и принцип избираемости судей продемонстрировали, что и этот институт может по-своему помогать поддерживать неизменно консервативные и даже реакционные предрассудки, не способствовать укоренению демократии, а на самом деле мешать ему. Однако и эта модель постепенно начинает практиковаться в других странах (во Франции, например), результаты чего не замедлили себя продемонстрировать, но я пока воздержусь от комментариев.

Помимо всего прочего послужной список американского правосудия свидетельствует о смехотворности той демократии, которую оно обслуживает.

Это до крайности обременительное правосудие, правосудие по заказу, всегда истолковывающее английское общее право, от которого оно происходит, в пользу исключительных принципов либерализма (а стало быть, богатых).

Это правосудие чрезвычайной жестокости и систематического расизма (значительная часть осужденных чернокожих впоследствии оказываются невиновными). Соединенные Штаты имеют самый высокий процент заключенных в мире.

Дело Дрейфуса привело в движение — и раскололо — все французское общество и всю французскую политику. В Соединенных Штатах казни Сакко и Ванцетти, супругов Розенберг и многих других менее известных личностей никогда до такой степени не возбуждали общественное мнение. О повторных слушаниях и речи быть не может, и ни у кого нет права усомниться в справедливости судей: даже мысль об этом недопустима. Помимо этого судьи, будучи «независимыми от государства», зависимы от манипуляций избирателей, при этом они даже не обязаны применять формальное письменное законодательство, как это происходит на Европейском континенте и — пусть номинально — в большинстве стран мира. Здесь судья «творит закон» — принцип, который существовал в правовых системах примитивных обществ и ныне повсюду преодоленный. В таких условиях решения суда почти всегда известны заранее. Хорошо известно, что Высший суд ратифицировал фальсификацию результатов голосования, позволившую Бушу-младшему стать президентом, потому что большинство судей принадлежало к Республиканской партии. Вот они и «рассудили» с чистой совестью(!), не считаясь с руководством, которое обязывало их в этой ситуации аннулировать голосование. И все это происходило на глазах у всех! Такие же практики «правосудия», если они творятся не претендующими на демократию режимами, считаются кумовством.

Сочетание господствующей религиозности, эксплуатируемой фундаменталистским дискурсом, и отсутствия политического сознания среди подавляемых классов дает системе власти в Соединенных Штатах невиданное пространство для маневра. Таким образом ликвидируется потенциальная значимость демократических процедур, они сводятся к статусу безвредных ритуалов (политическому спектаклю, вроде торжественного открытия избирательных кампаний — с марширующими тамбурмажорами и т. п.).

Но здесь важно не впасть в заблуждение. Это отнюдь не религиозная фундаменталистская идеология правит бал и навязывает свою логику истинным обладателям власти — капиталу и его прислужникам в государственной системе. Решения принимает сам капитал, а затем оправдывает их этой самой американской идеологией. Тогда становятся эффективными используемые ими методы — не знающая аналогов систематическая дезинформация, изоляция критически настроенных мыслителей, которые злобно очерняются. И тогда власти удается без труда управлять «общественным мнением», которое консолидируется собственной глупостью.

[2] L'Enarchie — термин, использовавшийся для коллективного определения студентов и выпускников престижной Ecole nationale d'administration (ENA), в которой получило образование большинство должностных лиц Франции. В глазах своих критиков она ассоциируется с определенным политическим и культурным стилем. (Прим. пер.)