Обноженный: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обычный здесь сапог — калига — слабоват сверху и в пятке, короток — до половины голени, переплёты ремешков доходят до колен. Насчёт «периода приведения в боеготовое состояние» при использовании «переплётов ремешков» — объяснять?

И ещё один, социальный оттенок. В «Святой Руси» в сапогах ходят вятшие, ещё — дальние путники и обеспеченные горожане. Крестьяне — только в лаптях или босиком.

Американские генералы во Второй мировой предпочитали солдат из южан:

— Эти парни из Алабамы лучше дерутся, каждый стоят трёх-четырёх северян. Потому что южане впервые в жизни надели ботинки — в армии.

Обувка — как награда… Поднимать боевой дух раздачей свежих кирзовых гавнодавов… Непривычно. Но — надо сделать.

— Так. А остальные кто?

Половину саней занимала толпа детей. От 4–5 лет до 10–12. Нет отроков, мало девочек. Куча малышей, замотанных в драное тряпьё, со здоровенными, на худых лицах, глазами.

— Дык… ты ж велел… ежели задарма… Ну… эти сами проситься пришли, тех вон родители привели. Упрашивали, чтобы взяли. Ну, а чего ежели даром? Кормом мы их не баловали. Да… Семеро померли, двое сбежали. Их потом при дороге нашли — волками объеденными.

Хохрякович оторвался от умилительного созерцания подошедшей Домны и нервно оправдывался.

— Нахрена они тебе, боярич? Клей с них варить будешь, что ли? Гы-гы-гы…

Маленькие лица. Разные. Одинаково прозрачные от голода, белые с просинью. Испуганные, отупевшие, смирившиеся. У двоих текут слёзы. Просто текут: это — не от горя, это — от слабости.

— А с кормом — никакого убытку: мы тама двоим в первый же день дали хлеба от пуза. Дык они к утру померли. Ну, с голодухи-то кишки позаворачивалися.

Помню. Каждый раз, когда в детский дом приходил транспорт с детьми из блокадного Ленинграда, подымали весь персонал — дежурить ночью по спальням. Но прибывшие всё равно находили хлеб и к утру двое-трое умирали. Моя бабушка очень не любила об этом вспоминать — один мальчишка умер в её дежурство.

Карамзин, упоминая нынешний новгородский случай в истории «Святой Руси», цитирует фразу из летописи: о трупах, лежащих неубранными на улицах заснеженного города. И удивляется: мор был в одном Новгороде. В других землях морового поветрия не было. Так не было в этот год чумы! Просто ударили заморозки. И рожь — вымерзла. Но Карамзин не различает эффекты эпидемии и голодовки — нет опыта Ленинградской блокады периода января-февраля 1942.

Две сотни маленьких детей у меня в деревне… Доигрался.

Будущее «Святой Руси»… «Россия молодая»… «Молодым везде у нас дорога…». Через 76 лет их внуки смогут встать на пути ордынских полчищ… Или — не смогут. Потому что их дедушки и бабушки — умрут от голода.

Здесь конкретные «те» — добрые русские люди, родители этих детей. Одних детей — просто предали, выкинули из домов, семей, из их мира, из их жизни. Выкинули — в лапы «Зверя Лютого». Других — «предали и продали» — за горсть конского овса, за куль ржаной мякины.

Ещё в «тех» — «соль земли русской», символ свободы и демократии в русской истории — 30–40 новгородских боярских родов. Исконно-посконных, ещё — до-Рюриковых. Они придержали хлеб у себя в амбарах. «На всех — не напасёшься». Но почему «не напаслись»? Почему не был создан общегородской хлебный НЗ? Ведь голодовки на «Святой Руси» — регулярны и предсказуемы. Это же не уникальный сон фараона Египетского с семью тощими и семью тучными коровами, разгаданный Иосифом Прекрасным.

В «тех» — и монастыри с новгородским епископом во главе. «Господь послал кару небесную за грехи ваши!». А может — вы плохо молились? И почему «в годину несчастия народного» в епархии лежат мешки с белой пшеничной мукой? Как бывало в СССР во время послевоенных голодных лет. Просфоры печь? А они нужны? Мёртвые — их кушать не придут.

Забавно: чтобы кого-то предать, нужно быть ему — своим, что бы что-нибудь продать — нужно этим владеть. Чтобы предать и продать «Святорусскую нашу землю» нужно быть русским человеком. «Подлость» — возможна только от своего. Как «предали и продали» этих детей — их «родненькие батюшки и матушки».

И что теперь делать? Как, кто, чем, куда…? Куда — понятно. С этого и начнём.

— Меньшак, забирай детишек — и в баню. Потаня — собери баб. Детей помыть и осмотреть. Марану — сюда. Домна — свари жидкого.

— Вань, ты меня учить будешь, как из голодовки детей выводить?

И правда — здесь каждый взрослый это знает. С обеих сторон. Неоднократно на личном опыте.

— Эта… Погодь, боярич, сщас возчики сходят, попарятся. Мужи-то с дороги, с устатку. Апосля и эти мелкие.

Какой-то из старших возчиков указывает на нарушение обычаев. Обычно протопленная баня — очень горячая. Первыми моются мужчины, потом, когда жар спадёт — женщины и дети. Но у меня баня греется непрерывно — разницы нет. А есть… как бы это литературно… крайняя форма раздражения. На всех. На всю эту страну. И на всю систему в целом…

— Ты сильно торопишься?

— Ну. Помыться бы да за стол да в постель…

— Могу указать короткий путь. Прямо на кладбище. У меня пара могилок всегда загодя вырытыми стоят.

Возчик открывает рот… счас он сопляку лысому… но ловит движение «трёх торговых богатырей» — они дружно отодвигаются. Типа: «нас тут и рядом не стояло». Обводит глазами двор… Алу уже втолковывает какому-то парнишке из приезжих: