Сталин. По ту сторону добра и зла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако как бы там ни было на самом деле, после того как петиция была написана, арестованные принялись изо всех сил колотить в железные двери, чем всполошили весь город. Вместе с прокурором и высшими полицейскими чинами в тюрьму в сопровождении целого полка солдат приехал встревоженный губернатор. Он обещал удовлетворить требования и приказал перевести всех политических в самые худшие камеры.

Не желая иметь у себя такого строптивого арестанта, начальство баиловской тюрьмы перевело Кобу в Батум, где он снова устроил бунт, и чуть ли не все в общем-то справедливые требования арестованных были удовлетворены. Но самого его все эти улучшения уже мало волновали. По той простой причине, что «на основании высочайшего повеления Иосиф Виссарионович Джугашвили за государственные преступления подлежал высылке в Восточную Сибирь под гласный надзор полиции сроком на три года».

Ни один мускул не дрогнул на лице Сосо, когда он выслушал приговор. Через неделю окруженный солдатами этап двинулся к пристани, откуда заключенных отправляли на пароходе в Новороссийск. С непроницаемым лицом стоял он на палубе парохода и вглядывался в раскинувшееся перед ним море. Что ждало его в новой жизни? Разочарования, радости, успех? Он пока не знал. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что обратного пути у него уже нет...

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Село Новая Уда Балачанского уезда Иркутской губернии затерялось в глухой тайге в нескольких километрах от знаменитого Жигаловского тракта, по которому шли этапы. И чтобы добраться до него, этапу приходилось пробиваться сквозь тайгу, болота и безымянные реки.

Кобу поселили у одной из самых бедных жительниц села Марфы Ивановны Литвинцевой, чей покосившийся домик стоял на самом краю огромного болота. Вместе с ним в ноябре 1903 года в Новой Уде ссылку отбывали еще трое политических, и каждый был обязан регулярно являться в волостное правление для отметки. Конечно, они обрадовались встрече с человеком, который прибыл с «большой земли» и мог рассказать им много интересного. Но... не тут-то было! Коба повел себя так, словно эти впервые увидевшие его люди были ему что-то должны и не собирался поддерживать с ними никаких отношений. Да и зачем они ему со своими глупыми расспросами и восторгами? У него были свои интересы, и уже на следующий день после прибытия в Новую Уду он стал думать... о побеге. Ему совсем не улыбалось провести три года в этой дыре, слушая жужжанье комаров и вдыхая пропитанный лихорадкой воздух.

Имелась еще одна, но весьма веская причина для побега. Три года — срок огромный, нарастание революционной борьбы было заметно уже невооруженным глазом, и он очень боялся остаться со своими амбициями не у дел. И все же первая попытка не увенчалась успехом. 120 верст, которые отделяли Новую Уду от ближайшей железнодорожной станции, оказались непреодолимой преградой для не привыкшего к лютым морозам южанина. Абрам Гусинский так описывал свою встречу с чуть было не замерзшим в тайге Кобой. «Ночью, зимой 1903 года в трескучий мороз, больше 30 градусов по Реомюру... стук в дверь. «Кто?»... к моему удивлению, я услышал в ответ хорошо знакомый голос: «Отопри, Абрам, это я, Сосо». Вошел озябший, обледенелый Сосо. Для сибирской зимы он был одет весьма легкомысленно: бурка, легкая папаха и щеголеватый кавказский башлык. Особенно бросалось в глаза несоответствие с суровым холодом его легкой кавказской шапки на сафьяновой подкладке и белого башлыка...»

Однако неудача не сломила Кобу, и уже 6 января 1904 года исправник Балачанского уезда сообщил в Иркутск, что «административный Иосиф Джугашвили 5 января бежал...» Прибыв в Тифлис, Коба отправился к своему близкому приятелю Михе Бочаидзе. За эти месяцы в городе произошли большие изменения. Многие подпольщики были арестованы и сосланы в Сибирь. Оставшиеся на свободе, спасаясь от преследования охранки, переехали в другие города.

В Тифлисе царил мертвый сезон, и Коба решил уехать в Батум. На него в любой момент могла выйти охранка, и снова отправляться в Сибирь у него не было ни малейшего желания. Пока рабочие собирали ему нужную сумму на дорогу, Коба познакомился с двумя людьми, в жизни которых ему было суждено сыграть роковую роль. Одним из них был его будущий тесть Сергей Яковлевич Аллилуев, другим — Лев Борисович Розенфельд, будущий соратник Сталина, а затем «враг народа» Лев Каменев.

Получив деньги, Коба отправился в Батум. Он остановился у хорошо ему знакомой Натальи Киртавы-Сихарулидзе и через нее сообщил партийному комитету о желании побыстрее включиться в работу. Но... не тут-то было! Председатель Батумского комитета РСДРП Н. Рамишвили встретил появление Кобы без особого энтузиазма. К великому изумлению Натальи, он был не только против подключения испытанного партийца к работе, но и потребовал от нее... отказать ему от дома! «В противном случае, — в запальчивости добавил он, — мы исключим тебя из наших рядов!»

С непроницаемым лицом выслушал Коба сбивчивый рассказ Натальи и, кивнув ей на прощание, ушел. Сменив несколько квартир, он остановился у Димитрия Джибути, однако Н. Рамишвили «достал» его и там и опять потребовал его изгнания.

Коба еще раз сменил квартиру и задумался. Если объявленный ему бойкот будет продолжаться, то рано или поздно он будет арестован и отправлен в ссылку. Но в то же время ему совсем не хотелось сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Стоило ради этого принимать такие муки и бежать за несколько тысяч километров? Конечно, он догадывался, почему его на пушечный выстрел не подпускали к партийной работе. И он не ошибался. Рамишвили на самом деле считал его агентом охранки, и, чтобы еще больше изолировать свалившегося ему как снег на голову Кобу и не допустить его к работе, он стал распространять слухи о провокаторстве Кобы.

Да и как мог этот, с позволения сказать, партиец, у которого не было денег на билет из Тифлиса до Батума, без особых проблем проделать путь из Сибири в Закавказье, который, по самым скромным подсчетам, тянул на сто с лишним рублей? А это жандармское удостоверение, о котором рассказывал Коба товарищам и которое служило ему охранной грамотой на протяжении всего пути? Именно эта история с удостоверением и вызвала самые большие подозрения.

Конечно, по-своему батумские подпольщики были правы. О том, как работает охранка, они знали не понаслышке, и подпускать к себе человека, рассказ которого вызывал у них сомнения, было очень опасно. При этом они упускали одну небольшую, но очень важную деталь. Как умудрился Коба добраться из Сибири в Тифлис без денег, и по сей день остается загадкой. Но если даже предположить, что его побег был устроен охранкой, то, надо полагать, хорошо знавшие свое дело жандармы нашли бы для своего агента несколько рублей на дорогу до Батума, а не заставили бы его побираться и тем самым возбуждать подозрения. Да и легенду о самом побеге можно было бы придумать поинтересней.

Существовала и другая причина, по которой Рамишвили опасался Кобы. Наслышанный о его неуживчивости и упрямстве Рамишвили не без оснований опасался конкуренции со стороны Кобы. К тому же он не мог не понимать, что Коба с его напористостью и грубостью мог оказать на комитет самое нежелательное влияние.

Так и не получив вотума доверия, Коба был вынужден уехать из негостеприимного Батума в Тифлис. Как и на что он жил все это время, и по сей день остается загадкой, но, судя по тому, что он просил Наталью Сихарулидзе приехать к нему, не бедствовал. По всей вероятности, он видел в этой красивой и сильной духом женщине не только товарища по общей борьбе, но она отказалась принять его предложение. Возможно, Коба ей не нравился. Да и не могла она покинуть Батум после состоявшейся в нем 1 марта 1904 года крупной демонстрации. Почти весь прежний комитет был арестован, и она посчитала себя обязанной помогать Г.С. Сохорошвили, ближайшему другу убитого в тюрьме Ладо Кецховели, создавать новую организацию.

И тогда Коба приехал в Батум сам. Он все рассчитал правильно: Рамишвили был арестован, а новый руководитель комитета был настроен к Кобе куда лояльнее. Коба принял участие в нескольких заседаниях, и, когда во время одного из них к нему подошла улыбающаяся Наталья, он с неожиданной для всех злобой крикнул: «Отойди от меня!»

Это восклицание объясняет многое. Конечно, Коба видел в этой неординарной женщине не только товарища и, получив от нее отказ, воспылал к ней ненавистью. Что, безусловно, не делало ему чести. Злоба и мстительность хороши по отношению к врагам, а с даже отвергнувшей его женщиной надо было искать другой язык. Но вся беда была как раз в том, что другого языка у него не было... Не радовал Кобу и новый руководитель комитета. Да, тот разрешал ему посещать собрания, но до активной работы не допускал, а он жаждал борьбы, подвига. Ему же предлагали обсуждать второстепенные вопросы. Помимо всего прочего, ему уже начинали надоедать косые взгляды товарищей, и на празднике 1 мая 1904 года, который члены Батумского комитета решили отметить на море, он сорвался. Разгоряченный вином Коба вспылил, завязалась драка, и он был довольно сильно избит.

Не входя в объяснения, Коба обратился к работавшему кондуктором И. Мшвидабадзе, и тот отвез его в Гори. В Тифлисе его никто не ждал, да и не мог он после всего случившегося показываться на глаза своим товарищам. Ему обязательно пришлось бы давать объяснения, а делать этого ему, по всей видимости, не хотелось. Ведь виноват всегда тот, кто оправдывается. И он решил на какое-то время исчезнуть, а когда все забудется, как ни в чем не бывало вновь появиться в какой-нибудь наиболее подходящей для этого точке. Ведь жизнь не стояла на месте, и никто из подпольщиков не знал, как сложится его судьба уже завтра.

Конечно, настроение у него было неважное. После побега прошло уже несколько месяцев, а он вместо настоящего дела успел прославиться как агент охранки и скандалист. В довершение ко всему Коба сильно заболел и несколько недель не выходил из дома. Все это время он напряженно думал над тем, как с наименьшими потерями выйти из того неожиданного тупика, в котором он очутился. И он нашел блестящий, как ему казалось, выход, решив перейти от обороны к наступлению и... вынести свое дело на партийный суд. А вернее, на суд руководящего партийной организацией Союзного комитета, который был образован на I съезде социал-демократических организаций Кавказа, где и было принято решение об их объединении в Кавказский союз РСДРП в 1903 году.

Коба вышел на находившегося в глубоком подполье М.Г. Цхакаю, и тот попросил его ознакомиться с материалами II съезда партии и высказать свое мнение о ее расколе на большевиков и меньшевиков. Коба с большим интересом принялся за изучение той ожесточенной борьбы, в которой проходил II съезд и которая, в конце концов, привела к расколу в партии и весьма серьезным последствиям для всей будущей истории России.

На съезде впервые в программу партии было введено положение о диктатуре пролетариата, которая определялась как «завоевание пролетариатом... политической власти». И с этим никто не спорил. Дискуссии начались с обсуждения первого пункта устава партии. Ленин стоял за небольшую партию из организованных и дисциплинированных профессиональных революционеров. Формулировка Мартова открывала дверь в партию практически всем, оказывающим ей «личное содействие под руководством одной из организаций». И после ухода со съезда делегатов Бунда и Мартынова, и Акимова он разделился на большевиков и меньшевиков.

Оказавшийся в большинстве Ленин сразу же показал твердость своих намерений по изгнанию меньшевиков из партии, и когда Г.В. Плеханов начал настаивать на примирении с его идейными противниками, он вышел из коллегии «Искры». Газета стала органом меньшевиков, и Ленину, который насмерть стоял за чистоту своей партии, пришлось организовывать свою независимую фракцию. Надо ли говорить, сколько стрел было направлено в человека, который осмелился бросить вызов признанному российскому марксисту Плеханову. Его обвиняли в «сектантском духе исключительности», в бонапартизме и в том, что он «смешивает диктатуру пролетариата с диктатурой над пролетариатом». Вера Засулич откровенно писала, что у Ленина было такое же представление о партии, как у Людовика XVI о государстве. Иными словами: «Партия — это я!»

Близкий к «Искре» Л. Троцкий опубликовал обличавший Ленина памфлет «Наши политические задачи» и, написав на брошюре «Дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду», подарил его одному из лидеров меньшевиков. Пройдут годы, и эта надпись будет стоить ему очень дорого... Но что самое интересное, так это то, что уже тогда Троцкий предсказал ту ситуацию, при которой «партийная организация замещает собой партию, ЦК замещает партийную организацию, и, наконец, диктатор замещает собою ЦК». Все так и случилось, только уже при том самом человеке, который в это время томился в баиловской тюрьме.

И по сей день очень многие непосвященные весьма наивно полагают, что расхождение между большевиками и меньшевиками заключалось только в каком-то там параграфе о членстве в партии. Но, конечно же, было далеко не так, а намного сложнее.

Главная причина раскола — разные взгляды на развитие революции в России и соответственно этому пути самой России. Обе противоборствующие стороны цеплялись за марксизм, который представлял собою одновременно изложение законов общественного и экономического развития и руководство по применению как насильственных, так и ненасильственных методов борьбы за проведение этих законов в жизнь. И оба этих аспекта были объединены одной предпосылкой о том, что вся человеческая деятельность подчинена процессу непрерывной эволюции, которая в то же время не обходится без отдельных прерывающих ее революций. По сути дела, это было теоретическое обоснование, поскольку и Маркс, и Энгельс писали свои труды отнюдь не как руководство к действию. Но в России к этому обоснованию подошли иначе.

О чем говорили Маркс и Энгельс? Только о том, что социалистическая революция может произойти в развитой капиталистической стране, где уже давно все построено и осталось только насильственным или ненасильственным путем заменить собственность буржуазии на общественную собственность пролетариата. Иными словами, между буржуазной революцией и революцией пролетарской должно пройти значительное время, необходимое для политического созревания «могильщика буржуазии». Сначала должна была произойти буржуазно-демократическая революция, так как капитализм мог достигнуть своего полного развития в России только в результате буржуазной революции. Без этого развития русский пролетариат не мог достаточно окрепнуть для осуществления социалистической революции.

Однако большевики ждать не хотели, а намеревались перешагнуть через обозначенные классиками ступени и, презрев эволюцию, с помощью конспиративных методов организовать пролетарскую революцию, для которой еще не сложились объективные причины. За это их и критиковали меньшевики — сторонники эволюционного развития истории. В свою очередь, большевики обвиняли меньшевиков в том, что они рассматривали революцию как «процесс исторического развития», а не как «сознательно организованный по заранее разработанному плану акт». Меньшевики были уверены, что сознательные действия не могут изменить или ускорить ход истории, и выступали прежде всего как теоретики, или, согласно большевистскому определению, были «архивными заседателями» и «партийной интеллигенцией». Что же касается их противников, то они как люди действия намеревались готовить революцию как легальными, так и нелегальными методами. Главного большевика — Ленина — интересовало не эволюционное развитие общества, а революционная практика, направленная на захват власти. И он собирался не «истолковывать» мир, а изменять его сам.

Конечно же, меньшевизм не был чисто русским явлением. Его сторонники выступали за те самые принципы, за которые уже шла борьба среди западноевропейских социалистов: за легальную оппозицию, достижение прогресса путем реформ, а не революции, компромисс и сотрудничество с другими парламентскими партиями, экономическую агитацию через профсоюзы.

И далеко не случайно своих сторонников меньшевики вербовали прежде всего среди наиболее высококвалифицированных и организованных рабочих — печатников, железнодорожников и рабочих сталелитейной промышленности в передовых промышленных центрах юга страны. Да и в большинстве профсоюзов преобладали меньшевики. Что же касается большевиков, то к ним тянулись рабочие низкой квалификации, занятые на крупных предприятиях в отсталой тяжелой промышленности района Петербурга и на текстильных фабриках Москвы и Петербурга.