Сталин. По ту сторону добра и зла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако высказанные Троцким идеи вовсе не означали, что он видел в российском пролетариате мощную силу. Наоборот, он всячески принижал его возможности. «Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата, — со всей категоричностью заявлял он, — рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное государство в длительную социалистическую диктатуру». А посему ему не оставалось ничего другого, «как связать судьбу всей российской революции с судьбой социалистической революции в Европе».

Что это означало на деле? Только то, чтобы использовать полной мерой «соцдиктатуру» в России в интересах социал-демократических партий в Европе для поддержания в первую очередь западноевропейской буржуазии, с которой так тесно был связан Парвус.

Чего же добивался он сам? Только того, чтобы приход к власти социал-демократов не привел к краху капиталистической системы. Что же касается национальной буржуазии, то рано или поздно (лучше, конечно, раньше) она должна была попасть под полный контроль международных монополий и надгосударственных структур интегрированной Европы, что в конце концов и произошло уже в наше время. Приход к власти социал-демократов не только не покончил с социализмом, а, наоборот, еще больше укрепил его. И уже в конце прошлого века власть над миром заполучили могущественные транснациональные корпорации. Ну а вместе с границами в «старушке Европе» исчезли и столь ненавистные торгашескому сердцу таможенные барьеры.

Так готовился Троцкий. И вполне понятно, что, как только в России запахло жареным, он вкупе с Парвусом поспешил в феврале 1905 года в Россию. Благодаря своему пламенному ораторскому дару и блестящим литературным способностям Троцкий оказался в самом центре событий. При его участии начал выходить орган Московского совета газета «Известия». 52 дня он будет возглавлять Совет рабочих столицы, и все это время будет находиться в самой гуще событий. В декабре 1905 года он был арестован, однако потрясшее всех выступление на суде Троцкого подняло его авторитет на небывалую высоту. И именно с этого момента в жизни будущего «демона революции» началась еще одна судебная, тюремная и ссыльная одиссея протяженностью в 15 месяцев.

Таков был жизненный и идейный путь человека, на долгие годы ставшего злейшим врагом Кобы. Слышал ли о Троцком осенью 1905 года Сталин? Возможно, слышал. А может быть, ему было не до Москвы. Поднятая в центре России мощная революционная волна докатилась до Закавказья, и все его мысли были заняты подготовкой тифлисского общегородского собрания партийного актива, на которое собрались меньшевики и большевики для выработки общей линии.

И ничего удивительного в этом не было. Раскол, отчетливо проявившийся в Женеве и Лондоне, еще не достиг рядовых членов партии. Простые исполнители, они несли на себе всю тяжесть повседневной работы и хорошо знали, к чему ведут ссоры. И перед лицом революции приняли единственно правильное решение: идти на баррикады вместе...

Однако баррикад не понадобилось. 17 октября 1905 года Николай II в своем знаменитом «Манифесте» обещал созвать Государственную думу и предоставить ей законодательные права и провозгласил свободу совести, слова, собраний, союзов и неприкосновенность личности. Опьяненные дарованными царем свободами тифлисские рабочие уже на следующий день попытались освободить арестованных. Повсюду шли демонстрации и лилась кровь. Принимал в этих стычках участие и Коба, который приступил к созданию отрядов самообороны или, как их еще называли, «красных партизан».

Большую роль в развитии движения социал-демократов сыграла легализация партийной печати, и с подачи Кобы и Степана Шаумяна издававшийся либералами «Кавказский листок» превратился в «Кавказский рабочий листок». Приблизительно в то же самое время конференция Кавказского союза РСДРП приняла решение о прекращении фракционной борьбы и избрала делегатов на Всероссийскую партийную конференцию в Таммерфорсе. Среди них был и Коба...

Наконец-то сбылась мечта Кобы! Он увидел Ленина и... был разочарован. «Я надеялся, — рассказывал он, — увидеть горного орла нашей партии, великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически, ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не отличающегося от обыкновенных смертных...

Принято, что «великий человек» обычно должен запаздывать на собрания с тем, чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед появлением «великого человека» члены собрания предупреждают: «Тс-с... тише... он идет». Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает уважение».

Сказалась юношеская романтика, и всякий герой в глазах Кобы должен был обладать героической внешностью. Но, увы, ничего этого не было: ни «горного орла», ни «обрядности», ни «великана». И когда Коба увидел поднимающегося на трибуну невысокого рыжего человека с большим лбом, он был разочарован.

Стоило, однако, Ленину заговорить, как разочарование Кобы исчезло, словно по мановению волшебной палочки. «Это были вдохновенные речи, — говорил он позже, — приведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычная сила убеждения, простота и ясность аргументов, короткие и всем понятные фразы, отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз, бьющих на впечатление, — все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных «парламентских» ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет в плен, как говорят, без остатка. Я помню, как говорили тогда многие из делегатов: «Логика в речах Ленина — это какие-то всесильные щупальца, которые охватывают тебя со всех сторон клещами и из объятий которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо решайся на полный провал...»

На конференции Коба выступил с докладом о положении дел на Кавказе, чем и обратил на себя внимание своего кумира, который предложил принять резолюцию «По поводу событий на Кавказе» и дал высокую оценку работе Кавказского союза РСДРП. На конференции было принято решение создать новый Объединенный ЦК РСДРП и начать подготовку очередного съезда партии, который должен был стать «объединительным».

Почему ненавидевший всей душой меньшевиков Ленин пошел на союз с ними? Да только потому, что «былые споры эпохи дореволюционной сменились солидарностью по практическим вопросам».

Вернувшись в Тифлис, Коба опять обосновался на квартире Сванидзе. Ему было чем заниматься. Тифлисская организация РСДРП вынесла смертный приговор начальнику штаба Кавказского военного округа генерал-майору Ф.Ф. Грязнову, который принимал самое активное участие в разгроме тифлисских баррикад в декабре 1905 года. Коба принялся за организацию покушения. Все было сделано в лучшем виде, и 16 января 1906 года Гряз-нов был убит.

В городе начались облавы. Уходя от очередного преследования, Коба попытался на ходу вскочить на конку, но не рассчитал прыжка, упал и сильно разбил лицо. С огромным трудом, истекая кровью, он добрался до Давидовой горы, где жил его приятель Александр Микаберидзе. Почти две недели Коба не выходил из дома и все это время готовил... план вооруженного взятия Тифлиса. И ничего удивительного в этом не было. Тифлисская организация на самом деле готовила вооруженное выступление, и Кобу назначили начальником созданного для его подготовки штаба.

Но до битвы за грузинскую столицу так и не дошло, и в апреле 1906 года Коба отправился на партийный форум в Стокгольм. В шведской столице он снова встретился с теми, с кем успел познакомиться в Финляндии, и впервые увидел Плеханова, Аксельрода, Бубнова, Ворошилова, Воровского, Ганецкого, Дзержинского, Луначарского, Рыкова, Фрунзе и многих других революционеров, с которыми его еще сведет судьба. У многих из них она окажется трагической. Но если бы кто-нибудь даже в шутку вдруг сказал всем этим образованным и в большинстве своем умным людям, что пройдет всего два десятилетия и их жизнь будет зависеть от одного только слова этого провинциального грузина с изрытым оспой лицом, они вряд ли бы даже улыбнулись.

По иронии судьбы, во время съезда Коба жил в одном номере с тем самым Климом Ворошиловым, который только благодаря ему превратится в легендарного героя Гражданской войны и прославленного маршала, о котором будут слагаться песни и легенды. Вместе с ними в номере проживал еще один социал-демократ. Он так описал Кобу: «Это был коренастый, невысокого роста человек... со смуглым лицом, на котором едва заметно выступали рябинки — следы, должно быть, перенесенной в детстве оспы. У него были удивительно лучистые глаза, и весь он был сгусток энергии, веселый и жизнерадостный. Из разговоров с ним я убедился в его обширных познаниях марксисткой литературы и художественных произведений, он мог на память цитировать полюбившиеся ему отрывки политического текста, художественной прозы, знал много стихов и песен, любил шутку. Мы подружились...»

Объединительный съезд проходил в довольно оптимистической обстановке, и этот оптимизм был вызван октябрьским «Манифестом» и созывом I Думы. Да, говоря откровенно, Ленину было не до драк, поскольку большинство делегатов составляли меньшевики. Что же касается Троцкого, который впервые с 1903 года появился на съезде, то он сразу же поспешил заявить, что стоит «вне фракций». Похоже, сам Ленин не испытывал никакой эйфории и потерпел на съезде, который проходил под диктовку меньшевиков, поражение.

Что же касается Кобы, который теперь стал Ивановичем, то он выступал на съезде трижды. И один раз против... Ленина, когда обсуждался аграрный вопрос. И в то время, когда большевики выступали за национализацию конфискованных помещичьих земель, а меньшевики за их муниципализацию, Коба занял совершенно особую позицию и предложил, к изумлению многих делегатов, разделить землю и... отдать ее крестьянам в частную собственность! «Крестьяне спят и видят, как бы им получить помещичью землю в свою собственность!» — заявил он, и в зале установилась напряженная тишина. И в самом деле, какой-то никому неизвестный провинциал осмеливался критиковать уже повидавших революционные виды товарищей. Единство с меньшевиками и без того было хрупким, а тут...

Все взоры устремились на внимательно слушавшего Кобу Ленина, и тот, окинув оратора пронзительным взглядом прищуренных глаз, заговорил об... узколобом реализме некоторых товарищей.

Коба мог быть доволен. Он не только познакомился с Лениным, но и обратил на себя его внимание. А это дорогого стоило. Судя по всему, для того он и затеял это препирательство. И кто знает, не было ли это уже тогда неосознанным вызовом с его стороны, и ему хотелось испытать на себе всю силу ленинских аргументов. А может быть, он вспомнил старинный грузинский обычай, согласно которому впервые входивший в дом князь хлопал находившегося там ребенка по лицу, чтобы тот никогда не забывал этот день...

Но могла быть и другая причина. В отличие от всех этих теоретиков, Коба был плотью от плоти этих самых крестьян и, если не понимал, то интуитивно догадывался, что ничем хорошим социалистические эксперименты с крестьянством не кончатся. А потому и высказал то, что считал единственно верным.

Да, его не поняли. И, надо полагать, куда больше Кобу поразила тогда не грубость Ленина (эка невидаль!), а то, что даже такой человек мог ошибаться. И ничего удивительного в этом не было. Общение большинства руководителей социал-демократического движения с рабочей средой сводилось лишь к их отношениям с рабочей элитой, приобщившейся к социализму. Выходцы из «хороших» семей, они лишь по книгам были знакомы с теми в большинстве своем инертными, отсталыми и полными подозрительности массами, из которых и состоял тот самый «богоизбранный народ», в который так верили народники.

Что же касается «будущего вождя всех народов», то он, по мнению Исаака Дойчера, автора биографии Сталина: «...обладал исключительным, почти интуитивным проникновением в психологию отсталого элемента российской действительности... С недоверием и подозрительностью относился он не только к угнетателям — помещикам, капиталистам, священникам и жандармам, но также и к угнетаемым — тем самым рабочим и крестьянам, на защиту которых он встал».

По той же причине ненависть Сталина к господствующему классу тоже имела совсем другую природу. «Классовая ненависть, — писал И. Дейчер, — проповедуемая революционерами из высших сословий, была для них не определяющим чувством, а производным от их теоретических взглядов. Классовая ненависть Сталина была у него не вторичным, а именно основным чувством. Учение социализма тем его и привлекало, что, казалось бы, предоставляло моральное право для самовыражения. В его взглядах не было ни грана сентиментальности. Его социализм был холоден, трезв и жесток».

Конечно, он испытывал некий комплекс неполноценности в присутствии таких, по сути дела, бар, какими были для него (и не только по внешнему виду) Луначарский или Плеханов. И тем не менее он имел перед всеми этими «писателями» одно неоспоримое преимущество. В отличие от всех этих кабинетных вождей, он был настоящим практиком и лидером российской глубинки, чем мало кто мог похвастаться из окружавших Ленина людей. И именно поэтому Ленин отметил его своим проницательным взглядом. Уж кто-кто, а Ленин прекрасно понимал: судьба революции будет решаться не в философских спорах, а в жестокой драке, где все будут решать такие вот кобы!

Тогда же Ленин только снисходительно улыбнулся симпатичному ему грузину, но даже он своим умом не мог и предположить, что пройдет не так много лет и этот «узколобый реалист» превратится в одного из самых видных членов партии...

Заграница подействовала на Кобу самым удивительным образом, и по возвращении в родные пенаты многие не узнали его. Одетый в хорошо пошитый костюм, в мягкой фетровой шляпе и с трубкой в зубах, он являл собой человека из другого мира.