Метаморфозы Уклейкина или быть Добру!.. (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Володя машинально выпил. Однако, и без того вдрызг подорванное вышеизложенными обстоятельствами равновесие души, было окончательно втоптано в беспросветное днище хаоса извещением от следователя. В голове его случился полный переполох. Он искренне не помнил и даже не догадывался, какой его проступок мог послужить причиной вызова в милицию. Также подсознательно раздражали инициалы и фамилия 'потерпевшего', подозрительным образом складывающиеся в его собственную фамилию: Уклейкин. А явится же именно завтра, а хотя бы не спустя два-три дня на допрос в известном состоянии, представлялось ему крайне тяжёлым - почти не возможным делом. 'Завтра', 'завтра' - не выносимым свинцом начало капать на его воспалённый мозг пугающее неопределённостью будущее.

-Стоп! А какой сегодня год!? - не сдержавшись, выкрикнул он, когда в очередной раз, прожигая каждую запятую в повестке и, отчаявшись найти там скрытый смысл, взгляд его трепетно не заметался между четырёхзначной цифрой и почти аналогичной на стенном календаре, с фотографии которого, как всегда, загадочно улыбалась Мона Лиза неподражаемого Леонардо да Винчи.

- Знамо какой - шестой, а что? - выдержав паузу, ответил, Шурупов, вынужденный прерваться от усердного разделывания воблы на готовые к приятному употреблению лакомые составляющие.

- Так в повестке-то - 2005! - еще громче воскликнул Володя, уподобляясь Пифагору, выскочившему голышом из ванны и глаголющему на всю Элладу: 'Эврика!'

- Да тише ты, оглашенный, напугал! - возмущённо рёк, Василий Петрович в густые усы, которые из вздыбленных неизъяснимым образом сами сложились в аккуратно расчёсанные, одновременно уколов палец ребровой костью упругого леща.

- Так ведь это же всё меняет, дядя Вася! - не унимался, вновь, оживающий и даже немного розовеющий на глазах Уклейкин.

- Да не хрена это не меняет - секретарша тамошняя, лярва какая-нибудь, глазки строя, поди опечаталась - вот и вся твоя радость... или ты надеешься, что казённая бумага по Москве год в адрес шла? Хотя...сейчас и не такое случается в бардаке этом, - холодно окатил Шурупов весьма вероятным аргументом локальную радость соседа, отчаянно высасывая из проколотого пальца нечаянную боль.

- Не скажи... - тем не менее, облегчённо выдохнул Уклейкин. - Опечатка там у них или ещё чего - пока не суть важно, а повод не являться на допрос - вот он - почти победоносно тряс он повесткой, сам себя тем самым успокаивая. - Если даже и набузил я где-то, не дай Бог, конечно, хоть отлежусь день-два: а то, с таким видом как у меня сейчас после свадьбы, пожалуй, всех собак не пойманных повесят.

- Логично, - увесисто подытожил Дядя Вася, допив предпоследнюю бутылку пива, задумчиво глядя, на почти пустую ёмкость из-под водки. Он не без сожаления понимал, что дальше ничего интересного уже не произойдёт и неспешно, по-своему вежливо, ретировался, говоря дежурные фразы типа: 'пора', 'да и тебе выспаться надо', 'заходи, если что - помогу... советом', 'да и нечего уже... тут тебе самому на похмелье впритык'.

Оставшись вновь один, Уклейкин окончательно впал, в мгновенно сотканную морфеем метафизическую прострацию, где и почивал относительно спокойно до раннего утра. С одной стороны после вышеупомянутых точечных вливаний организм его существенно восстановился, хотя общая усталость лишь ненамного отступив, - продолжала давить невыносимым гнётом на измученную плоть, с другой же - странная казённая повестка с невнятной датой, как не выковыривающаяся заноза, зудела в нём и раздражала, также назойливо, как и не выходивший от чего-то даже из задремавшей памяти, давешний чёрт с его фантомными угрозами. Но боле всего тяготило Володю после разговоров с Серёгой и дядей Васей очередное для себя осознание собственной никчемности. Душа его крайне извелась тем неприглядным обстоятельством, что он - Владимир Николаевич Уклейкин, - объёктивно обладая, весомым багажом знаний, культуры, приобретённых должным трудом и усердием, не без толики способностей, и, следовательно, имея относительно ясный и цельным взгляд на окружающий мир, - в лучшем случае уподобляется Пушкинскому кощею "чахнущему на "злате", а - в худшем... В худшем случае - он даже для себя боялся сформулировать, то кем он фактически является, бездарно расточив 35- лет своей пустой жизни. Постепенно и слабо пробивающееся сквозь дрёму очередное самобичевание его, рассеялось в бесконечном пространстве сна, как светлячок надежды в непролазном тумане.

В калейдоскопе парализовавших организм сновидений, Уклейкину вразнобой мерещились динамические картинки, примерно следующего содержания: будто бы он, некой начитанной, "бесхребетной амёбой" ползает средь мириад других, погрязших в беспробудном невежестве, втайне осуждая их, но при этом ничего не предпринимая для приобщения соплеменников к свету знаний и культуры; то, вдруг, преобразившись в матёрого хряка с профессорскими очками, в огромном свинарнике, с украшенной траурными венками трибуны, вдохновенно повествует, наслаждающимся грязью братьям и сёстрам, лекцию о высоком предназначении личности для духовного развития общества и как в ответ они благодарно чавкают и хрюкают; или, наконец, обратившись путеводной звездой, он, рассекая тьму Вселенной, увлекает за собой к невиданному, за несчётными горизонтами тридевятому будущему счастью, всё самое лучшее на Земле, одновременно в прах, испепеляя на веки вечные все грехи и пороки человечества.

Вышеперечисленные и иные, с трудом поддающиеся внятному описанию, фантастические сюжеты, явившиеся в сновидениях Уклейкину с умопомрачительным разнообразием, переплетались и затягивались в клубок казавшихся совершенно неразрешимых проблем. Даже во сне они наложили на всё его существо роковую печать неопределённой безысходности, которая и без того сдавливала его бытие в явном мире. Но где-то в самых укромных уголках его души, истерзанной, но, слава Богу, ещё не изгаженной всё разъедающей пошлостью окружающего социума, в массе своей сбитого с пути творческого созидания привнесёнными ложными материальными ценностями, было принято, возможно, самое важное в жизни решение, которое она так долго и мучительно, но с неистребимой надеждой вынашивала в себе, как одинокая мать - единственное данное ей Провидением вожделенное дитя...

Глава 4

Очнувшись, едва ли не с первыми лучами солнца, Уклейкин, совершенно неожиданно для себя, всем сердцем почувствовал крайне редко посещавшие его в последние годы раскованность и страстное желание творить и быть востребованным. Несмотря на известные и ещё далеко не решённые проблемы с пошатнувшимся накануне здоровьем, он, тем не менее, достаточно резко отверг тёплую негу дивана и, сдвинув на край столика вчерашний обветшавший натюрморт, с трепетом достал из ящика свою уже заметно пожелтевшую рукопись, о которой в порыве чувств рассказал Крючкову.

Его вдруг начали обуревать те неповторимые ощущения знакомые всякому человеку, который благодаря снизошедшему на него с небес вдохновению начинает творить нечто большее, чем письмо к другу или будничную заметку в личном дневнике. Аккуратно разложив помятые листы сокровенного, Володя начал их жадно перечитывать, по сути, зная наизусть. Пробежавшись дважды по тексту, он, наконец, достал из ещё большей глубины того же ящика стола специально прибереженную для подобного случая чёрную гелиевую ручку, и, как в начинающийся шторм, начал сначала медленно, а затем - всё чаще и мощнее выплёскивать на листы-берега всё то, что держал в себе долгие годы раздумий и сомнений. Буквы сами собой выстраивались в слова, которые затем чудесным образом образовывали ясные без лишней шелухи предложения, синтезирующие в конечном итоге отшлифованный до блеска стройный и выверенный, как грани алмаза, текст мыслей и переживаний автора.

Уклейкин был настолько поглощен работой, что не заметил, как безмятежное, чистое солнечное утро уже давно обратилось в багровеющий от надвигающейся грозы глубокий июньский вечер. Ни что не могло оторвать его от волшебного процесса превращения его внутреннего духовного мира в материальный, осязаемый текст, который на глазах становился бессмертным, памятуя о том что 'рукописи не горят'. Ни телесные раны, ни общая истощённость организма, ни даже стоявшая не початая бутылка пива, отражающая жалкие остатки 'Завалинки' - не смогли вырвать его из пленительных объятий вдохновения. И только лишь первый мощный разряд молнии, резко, словно пырнувший кромешную тьму луч безжалостного солнца, рассеял сумрак комнаты в купе с последующей громовой канонадой, до звона едва не разбившегося оконного стекла смогли на мгновение вывести его из состояния созидания нетленного. Но не успел он должным образом сориентироваться в происходящем и выйти из многочасового, непрерывного пребывания в некоторой нирване, как, вдруг, почти одновременно, - раздался звонок в квартиру, а спустя минуту - тревожный стук в дверь его комнаты. После чего, не дожидаясь ответа, она медленно отварилась со стороны общего коридора, и появилась взъерошенная голова Петровича, уста которой нарочито удивлённо, громко и отчётливо произнесли:

- Ах ты дома, Володенька?! А я думал - на работе... тихо что-то у тебя весь день, спал что ли?..

- Да нет...так...дела... - немного смущенно ответил он, загораживая собой груду мелко исписанной бумаги, - тебе чего-нибудь надо, дядя Вася, а то я действительно очень занят?

- Да мне собственно особо ничего... тут это...пришли к тебе, - и выразительной мимикой начал всячески подсказывать Уклейкину, что б тот вёл себя максимально сдержанней - благо Шурупов расположился таким образом, что быстроменяющуюся гримасу его лица мог видеть только Володя.

- Кто там?.. - робко спросил Уклейкин, мгновенно севшим голосом от неожиданно накатившегося к горлу комка подспудного волнения.

- Да ты, Вова, не тушуйся заранее. Это участковый наш, Семён Михайлович. Он даже пару раз у меня бывал на 9 Мая. Да и ты его видел, наверное. Повестку тебе принёс к следователю, - продолжал, как умел, успокаивать соседа Василий Петрович, чувствуя его растерянность. - Гм...- замялся он, не зная чем заполнить звенящую паузу, став некой живой баррикадой, пусть и не надёжно, но временно разъединяющей неизбежное сближение противоположных сторон потенциального конфликта. - А ведь говорил я тебе вчера, что это какая-нибудь машинистка смазливая опечаталась, - всё-таки не сдержался он и таки перешёл на привычную назидательную тональность, подзаряжаясь, как ветхий аккумулятор, новыми событиями и одновременно наполняя расширяющийся вакуум напряжения хоть какой-то логикой.

- Да какая к чёрту лысому машинистка... я вообще не понимаю, о чём идёт речь, - тут 100 процентов явная ошибка, а не опечатка, - фыркнул, раздражаясь, Уклейкин.

- Не скажи, Володенька... Ох, не скажи... Органы просто так на ночь глядя, да ещё в такую погоду просто так не придут - ты посмотри только что за окном-то творится - жуть сплошная, стихия, мать её так и эдак, - продолжал балансировать Шурупов. - Вот помню, стою я как-то в карауле под Смоленском в 41-м ночью, тьма такая, что ни зги не видно и, вдруг, бац - в секунду молнией полосонуло так, что ей-ей чуть не ослеп и тут же комиссар, как пятак из пыли выскочил, мол, что случилось: артобстрел или ещё что хуже?..

- Ну, понеслось... - чуть развязней, но всё также напряжённо ответил Уклейкин. - Ты, дядя Вася, ещё про Куликовскую битву расскажи. Говорю же - занят я сегодня, а ты будто нарочно в сотый раз про свои подвиги рассказываешь...

- А ты, Володя, лучше слушай, а не кочевряжься - в жизни пригодится. У меня ж опыту как у батальона, таких как ты - вникай, покуда я не помер, сам же потом спасибо скажешь, - войдя в утрамбованную годами коммунальную колею, начал было возбуждаться Шурупов.

- Э... граждане, позвольте мне всё-таки войти? - лужёным басом прервал диалог участковый, погонами почувствовавший, что оный грозит перерасти в бесконечную и бессмысленную перепалку, и в ту же секунду грузно переступил порог комнаты, так и не дождавшись утвердительного ответа её хозяина. - Так вы, стало быть, и есть гражданин Уклейкин Владимир Николаевич? - спросил лет пятидесяти капитан, слегка хмуря густые, давно не чесаные брови, аккуратно, словно старый торшер, переставив Василия Петровича с порога к рядом стоящему шкафу, тем самым освободив себе, наконец, дверной проход.

- Ну, я, Уклейкин, чем обязан? - с едва уловимым раздражением подтвердил Володя, внутренне ощетинившись и, скорее от растерянности, нежели умышленно, вызывающе присел на стул, закинув одну босую ногу на другую.

- А тем, что по повестке на допрос не являетесь, - ещё более нахмуривавшись, жёстко ответил габаритный участковый, профессионально уловив в интонации подопечного некое к себе пренебрежение.

- Это что ли, вы, имеете в виду? - продолжал, уже более осознано, ершиться Володя, победоносно взметнув над головой вчерашнюю повестку, словно учитель дневник с затёртой двойкой перед хлюпающим носом уличённого в этом проступке школьника. - Вы, уважаемый, (он специально нарочито слащавым тембром подчеркнул это слово так, что оно приобрело как бы противоположный смысл) на дату обратите внимание, прежде чем честного человека обвинять в неизвестно чём.