До платформы «Луч» электричка тащилась битый час с лишним. Я сидел у окна, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрел, как серые коробки новостроек сменяются сначала промзонами, потом — частным сектором, а после и вовсе лесом. Мелькали за окном берёзы, сосны, покосившиеся платформы с забытыми богом названиями. Вагон полупустой, напротив дремал какой-то мужичок в рабочей спецовке. Хорошо. Никто не лез с разговорами.
Когда электричка, скрипнув тормозами, остановилась у низкой бетонной платформы с облупившейся табличкой «Луч», я вышел и вдохнул полной грудью. Воздух здесь был совсем другой — густой, настоянный на скошенной траве и хвое, с едва уловимой ноткой печного дыма откуда-то издалека.
Я не стал торопиться. Спустился с платформы, пересёк пыльную дорогу и побрёл через посёлок не спеша, засунув руки в карманы. Здесь ничего не изменилось. Всё те же старые дачи, где-то свежевыкрашенные, где-то — кособокие и замшелые. За заборами лаяли собаки, скрипели колодезные вороты, где-то смеялись дети. Солнце, уже начавшее клониться к закату, золотило резные наличники и пускало длинные, ленивые тени через всю улицу.
Я жадно вбирал в себя эти запахи, эти звуки. Словно пытался законсервировать их в памяти. Сохранить, как старую фотографию, пока чужие люди не вырвали у меня и это тоже.
Наконец, из-за поворота показался знакомый забор — штакетник, когда-то выкрашенный дедом в весёлый зелёный цвет, а теперь облупившийся до серой древесины. Калитка всё так же висела чуть косо. Я остановился напротив, глядя на запертый амбарный замок, и шумно выдохнул.
Вот я и пришёл.
С минуту я просто стоял у двери, положив ладонь на нагретую солнцем древесину.
Пальцы сами нашарили под краем старой автомобильной шины — дед ещё в девяностые приспособил её под клумбу, — маленький ржавый ключ. Он всегда там лежал. Для тех, кто знает.
Замок поддался с глухим, знакомым щелчком. Дверь отворилась, впуская меня в прохладный полумрак сеней. Пахло деревом, пылью, сушёными травами, которые дед развешивал под потолком, и ещё чем-то неуловимым — старым табаком, кажется. Тем самым, которым он набивал свою трубку.
Я медленно пошёл по дому, не включая свет — солнца из окон пока хватало. Вот комод с облупившимся лаком, на нём — старая фарфоровая сахарница со сколом. Я помнил этот скол: я тогда, лет в десять, полез за леденцами и опрокинул её. Думал, дед выпорет. А он только хмыкнул.
Вот книжная полка — Пушкин, Симонов, какой-то справочник по двигателям внутреннего сгорания, потрёпанный томик «Трёх мушкетёров». Вот фотография в деревянной рамке: мы с дедом на фоне этой самой «Волги».
Я проходил комнату за комнатой, касаясь пальцами вещей, и каждая отзывалась воспоминанием, как старая струна.
В углу гостиной стояло оно. Старое кожаное кресло. Подлокотники, затёртые до блеска бесчисленными вечерами. Рядом — маленький столик с пепельницей и старым радиоприёмником «Ригонда», вечно настроенным на какую-то волну с ретро-музыкой.
Я подошёл. Медленно, словно ступая по святой земле, опустился в кресло. Кожа приняла меня с сухим, родным скрипом. Я откинулся на спинку — туда, где вечно покоились дедовы плечи, — и закрыл глаза.
Перед внутренним взором встала картина, такая ясная, хоть плачь: вечер, в окне синеет, дед сидит вот так же, полубоком, подносит спичку к трубке, и табак вспыхивает оранжевым огоньком. Из радиоприёмника тихо, с помехами, льётся старый вальс. «На сопках Маньчжурии», кажется. Дед затягивается, и выпускает облачко ароматного дыма.
Я вжался затылком в прохладную кожу и выдохнул — длинно, прерывисто.
— Прощай, Деда, — сказал я в пустоту комнаты, и голос прозвучал глухо, словно со дна колодца.
Радио молчало. Трубка лежала в пепельнице, давно остывшая. Я закрыл глаза и позволил себе просто расслабиться. Впервые за этот бесконечный, чудовищный день.
Безмятежность не продлилась долго. Она раскололась, словно тонкий лёд под чьим-то невидимым сапогом.
Сначала это было даже не чувство — так, смутное беспокойство. Я открыл глаза и замер, вслушиваясь. В комнате ничего не изменилось, всё тот же полумрак. Но что-то было не так.
Тишина. Она вдруг перестала быть тишиной.
Где-то на самой границе слышимости зародился слабый, едва уловимый писк — такой, какой бывает, когда резко ныряешь на глубину и закладывает уши. Я мотнул головой, думая, что пройдёт. Не прошло.
Писк нарастал. Медленно, неумолимо, он заполнял собой пространство, вытесняя все остальные звуки. Я перестал слышать даже собственное дыхание — только этот тонкий, сверлящий ультразвук, от которого, казалось, начинают вибрировать зубы.
А потом дом дрогнул.
Я почувствовал это не столько телом, сколько внутренностями — глухой, низкочастотный гул прокатился через половицы, через ножки кресла, через мой позвоночник. Задребезжало стекло в серванте. Где-то на кухне жалобно звякнула посуда.
«Землетрясение? — мелькнула шальная мысль. — Да нет, бред. Какое, к чёрту, землетрясение в Подмосковье?»
Но дом дрожал уже всерьёз. Мелкой, противной дрожью, от которой предметы на полках начали подпрыгивать, а со стены, покачиваясь, съехала и с глухим стуком упала фотография в деревянной рамке — та самая, где мы с дедом и "волгой".
Я согнулся в кресле, зажимая уши ладонями. Бесполезно. Звук не шёл снаружи — он рождался где-то внутри черепной коробки, пронзительный, невыносимый, выворачивающий мозг наизнанку. Перед глазами всё поплыло: комната теряла очертания, углы размягчались, тени наливались густой, неестественной чернотой. Я попытался встать, но тело не слушалось. Пальцы судорожно вцепились в подлокотники кресла — родной, стёртой до блеска кожи я уже почти не чувствовал.
Мир вокруг превращался в дрожащее марево. А потом наступила темнота.
Я открыл глаза и тут же зажмурился — солнечный свет бил прямо в лицо из окна, яркий, настойчивый, совсем не похожий на вчерашние сумерки.