Он замолчал. Я стоял, глядя в его гладкое, довольное лицо, и вдруг с предельной ясностью понял то, что он не сказал вслух. Нотариус только что озвучил меню. Он перечислил юридические блюда дня:. И теперь замолчал, давая нам время прочитать между строк:
«Наследство получит та сторона, которая больше заплатит. А я уж постараюсь вывернуть закон так, как надо. Так, как выгодно заказчику».
Это был не вопрос закона. Это был аукцион. И дядя Игорь, бизнесмен до мозга костей, это мгновенно считал.
— Мы готовы подать иск, — быстро, почти радостно заговорил он. — Более того, мы готовы нанять лучших экспертов, которые подтвердят и недееспособность, и давление. И вы, уважаемый господин Воронов, разумеется, будете нашим ключевым свидетелем. Мы оплатим все ваши издержки. И не только издержки.
Нотариус перевёл взгляд на меня. Он смотрел выжидающе: не сделаю ли я встречное предложение? Не предложу ли больше? Вся эта контора, пахнущая сургучом и респектабельностью, в один миг превратилась в дешёвый базар, где наследство деда Анатолия выставили на торги.
Я усмехнулся, и усмешка вышла горькой. Дед, наверное, сейчас перевернулся в гробу.
Я ничего им не ответил.
Просто стоял и смотрел на господина Воронова — на его холеное, выжидающее лицо, на дядю Игоря, который уже по-хозяйски расстегнул пиджак и готовился обсуждать детали сделки. Тётя Света, мгновение назад метавшая в меня молнии, уже успокаивалась, поправляя волосы, возвращая себе облик светской дамы.
Я закрыл глаза и медленно, с силой провел ладонями по лицу, от лба к подбородку, словно пытаясь стереть с себя этот липкий налёт чужой жадности. И вдруг накатило — не ярость, нет. Осознание. Холодное, как вода из проруби.
Я ничего не смогу с этим сделать.
Можно быть тысячу раз правым. Можно стоять на могиле человека, который вырастил тебя и вложил в тебя душу. Но правота здесь ничего не весит. Здесь, в этом мире гербовых листов и золотых оправ, всё решает не правда, а количество нулей на счету. А у меня — парня, который полгода как дембельнулся, который только-только нашел нормальную работу и радовался первой зарплате, — у меня этих нулей нет. У дяди Игоря — есть.
Он выставит лучших юристов. Он купит экспертизу. Он оплатит «издержки» господина Воронова, и тот вывернет закон наизнанку, как дешёвый пиджак. А я что? Я приду в суд с голой правдой? С тем, что дед называл меня сынком и учил менять орудовать гаечным ключом? Правда в суде не свидетельствует. Она просто молчит и жмётся в углу, пока деньги диктуют приговор.
Я опустил руки и выдохнул. Усмешка вышла лёгкая, почти незаметная — просто уголок рта дёрнулся.
— Какие же вы все ублюдки, — сказал я тихо, без надрыва. Даже с какой-то усталой брезгливостью.
И, не глядя больше ни на кого, повернулся к двери.
— Вон! — взвизгнула за спиной тётя Света. — Пошёл вон, щенок неблагодарный!
— Ничего, ничего, — процедил дядя Игорь, и в его голосе звенело ядовитое торжество. — Беги, «наследничек». Мы тебе ещё и встречный иск выкатим за моральный ущерб!
Я не оборачивался. Шагал через приёмную, мимо секретарши, которая испуганно вжалась в стул. Толкнул тяжёлую входную дверь.
Ступеньки. Серое, низкое небо. Запах мокрого асфальта и выхлопных газов. Я сбежал вниз, сунул руки в карманы и пошёл куда-то, не разбирая дороги. Где-то на середине квартала, когда здание нотариальной конторы осталось позади, внутри что-то надломилось. Не больно даже — просто очень, очень горько.
Мысль пульсировала в висках:
«Не стоило оно того, Деда. Каким бы хорошим ты человеком ни был… Прости, что сдался, даже не попробовав».
В горле встал ком. Я остановился, прислонился плечом к чугунной ограде чьего-то палисадника и поднял глаза к небу. Серая вата туч, ни просвета.
«Да пусть они подавятся. Тебе уже всё равно не пригодится. Волгу твою… квартиру… Пусть сожрут. А своё я как-нибудь наживу».
Я оттолкнулся от ограды и пошёл дальше. В ушах всё ещё звенел визг тёти Светы, но я уже почти не слышал его. Слышал только дедов голос: «Башку береги, Лёшка. Она тебе думать дана». Ничего, Дед. Я подумаю. Только теперь уже один.
Я брёл по улице, не разбирая дороги, и мысли в голове ворочались тяжёлые, как жернова. Но где-то на задворках сознания, пока основная его часть переваривала мерзкий осадок от сделки Воронова с дядей Игорем, зрела простая и отрезвляющая мысль.
Время. У меня есть немного времени.
Пока этот продажный нотариус не состряпал нужные бумажки, пока дядя Игорь не нанял своих цепных юристов, пока вся эта коррупционная машина не набрала обороты и не перемолола последние следы деда в юридическую труху — у меня есть фора. День. Может, два. Почему бы не потратить их с толком?
Я остановился прямо посреди тротуара. Какой-то прохожий недовольно обогнул меня, буркнув что-то под нос, но я даже не обернулся. В голове вдруг всплыла картинка: старый забор, покосившаяся калитка, яблони-дички вдоль тропинки. Дедов дом.
«Съезжу-ка я туда. В последний раз. Больше такой возможности не представится».
Решение пришло мгновенно и облегчения не принесло — только тихую, светлую грусть. Я вытащил телефон и вызвал такси до вокзала.