ГЛАВА ВТОРАЯ
Воздух на вкус как яблоки и предвкушение чего-то нового. Листья шуршат по тротуару, словно сплетничают между собой.
Синнамон идёт рядом, не прикасаясь ко мне.
Город выглядит совершенно обычно. Собаки. Бегуны. Женщина в настолько широкополой шляпе, что для неё впору составлять отдельный прогноз погоды.
Он поднимает голову, и небо тут же меняет оттенок, становясь насыщеннее и голубее, словно изо всех сил пытается кого-нибудь соблазнить. Вот наглость.
Я кривлю губы.
— Ты сейчас что, цветокоррекцию погоде устроил?
— Совсем немного, — отвечает он, подставляя лицо солнцу, будто оно принадлежит ему. — Мы поддерживаем равновесие. Это было прописано в договоре. Ураганы, налетающие один за другим. Внезапные волны невыносимой жары. Если попросишь, мы можем сгладить всё, что причиняет неудобства. Погода будет такой, какая тебе нужна.
— А что получаете вы? — Я знаю ответ, но хочу услышать его от него самого.
Его улыбка становится хищной.
— Мы насыщаемся.
— Чем именно? — спрашиваю я, хотя уже чувствую ответ каждой клеточкой тела.
Он снова смотрит на мой рот с благоговением истинного грешника.
— Удовольствие даёт нам силу. Твоё согласие усиливает её. А больше всего силы мы получаем, когда тебе действительно нравится происходящее. Поэтому мы здесь — чтобы тебе понравилось.
— То есть ты хочешь сказать, что я могу остановить изменение климата, если меня хорошенько оттрахают? — уточняю я. Возможно, это не самое справедливое обобщение, но звучит весьма заманчиво.
— Смелое предположение, что трахать будут именно тебя, — непринуждённо замечает он. — Но да. В пределах нашей юрисдикции. У погоды тоже есть настроение, и она к тебе прислушивается. Мы можем помочь ей лучше тебя услышать.
Мы проходим мимо тыкв, выставленных у продуктового магазина. Маленькие пузатые ведьмочки среди овощей — полосатые, пупырчатые, каждая со своим характером. Одна из них подмигивает.
Я решаю сделать вид, что ничего не заметила. Отпиваю латте. Корица снова разливается по телу — сладкая, тягучая, обжигающе яркая.
— Скажи мне своё настоящее имя, — прошу я. — А не псевдоним из набора специй, — добавляю, потому что, если он заявит, будто «Синнамон» написано у него в свидетельстве о рождении, я просто шагну под машину.
Он задумывается.
— Ты не сможешь его произнести, — наконец отвечает он. — Синнамон вполне подойдёт.
— А ты чертовски самоуверенный, Синнамон.
— А вот в тебе я уверен ещё больше, — произносит он так, что это звучит одновременно обещанием и угрозой. — Ты либо сбежишь, либо вскарабкаешься на меня. Меня устроит любой вариант, маленькая латте.
Мы сворачиваем за угол в узкий переулок, ведущий к боковой двери кафе. Кирпичные стены покрыты влагой от дождя, который ещё даже не начался. Плакат с рекламой жуткого аттракциона — поездки на телеге с сеном — отклеивается от стены, но тут же прилипает обратно, заметив, что я смотрю.
Хотелось бы, чтобы это казалось мне странным. И чтобы сама идея прокатиться на такой телеге уже не приводила меня в восторг.
— Прежде чем мы поцелуемся, — начинаю я, — мне нужно кое-что выяснить. Есть какие-нибудь правила, кроме этих квадратиков? Какие-нибудь… обязательства?
Он останавливается под металлической пожарной лестницей, которая тянется вверх по зданию, словно позвоночник. Прислоняется плечом к кирпичной стене. В полумраке переулка он кажется ещё выше. Его глаза темнеют.
— Мы ухаживаем, — говорит он. — А не берём в плен. Здесь всё крутится вокруг тебя. Ты говоришь, чего хочешь. Скажешь «стоп» — мы остановимся. Попросишь остаться — останемся. Мы не собираемся затягивать тебя в пучину. Латте был не розыгрышем, Хейзел. Он был ответом на твоё желание.
— Расскажи мне об остальных, — прошу я. — Кто был тот шутник с глазками?
— Клоув, — отвечает он. — Настоящее ходячее бедствие, но сердце у него доброе. Если позволишь, облепит тебя волшебными наклейками. Лучше не позволяй. Разве что обожаешь игры с поиском спрятанных предметов. А Джинджер…