Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Слуги и рабы. – В зависимости от социального положения господина и помимо евнухов, домашнее хозяйство включало ещё довольно большое число слуг обоего пола, свободного или вольноотпущенного состояния, иногда настоящих паразитов, напоминающих римских клиентов, и собственно рабов. Во все эпохи проповедники: святой Иоанн Златоуст в V веке, Исидор Фессалоникийский в XIV веке, – восстают против тщеславия знатных, которым для жизни нужно столь многочисленное обслуживание или которые важно вышагивают с показной роскошью по городским улицам в сопровождении свиты льстецов и паразитов [58]. Даже столь скромное хозяйство, как у Феодора Продрома, состоявшее из двух супругов, четверых детей и старой матери, имело не менее пяти слуг и кормилицу [59].

Рабство не переставало существовать до конца средних веков, но, по сравнению с римским рабством, оно смягчилось в законах [60] и на практике. Освобождения рабов рассматривались как благое дело; Григорий Назианзин по своему завещанию освободил всех своих рабов [61]. В IX веке Феодор Студит запрещает использование рабов в монастырях [62], но не везде обстоит так же, ибо святая Феодора Фессалоникийская жертвует монастырю, куда она вступает, 100 золотых и трёх рабов [63].

Без сомнения, рабство в конце концов стало рассматриваться как ненормальное состояние, но хотя законодательство всё более облегчало освобождения, никто никогда не говорил о его уничтожении. Господин сохраняет над рабом свою абсолютную власть и может безнаказанно его наказывать. Феоктиста, о которой шла речь, хорошо обращалась со своими служанками, но не прощала им ни одной провинности и сопровождала свои внушения пощёчинами, потом, охваченная раскаянием, она на коленях просила у них прощения [64]. Не все господа имели такие же угрызения совести, как показывает история брата святой Феофано, который ударил раба с такой силой, что сам упал без чувств [65]. Далеко не исчезая, рабство на Востоке было более процветающим, чем когда-либо, в конце средних веков. В XI веке крупные землевладельцы обладали тысячами рабов и делали из них воинов [66]. Непрерывные войны питали работорговлю. Так, альмогавары, восставшие против Империи, продавали в рабство своих многочисленных греческих пленников, которых купцы из Барселоны приходили покупать в Фивах в Беотии [67]. В 1448 году, возвращаясь из Константинополя, Перо Тафур вёз с собой рабов, купленных в Каффе [68].

Дети. – Событие семейное по преимуществу, рождение ребенка, сопровождалось практиками и обычаями античного происхождения, более или менее преобразованными христианством. Существовали средства, чтобы облегчить зачатие, странные снадобья, не лишённые опасности, магические операции или филактерии [69]. Астрологи предсказывали пол ребёнка и составляли его гороскоп при рождении [70]. Повитухи, вообще без медицинских знаний, но хорошо снабжённые суеверными рецептами, председательствовали при родах [71]. Новорождённого ребёнка погружали в ванну и пеленали бинтами, как показывают «Рождества» Христа, Богородицы, Предтечи. Бинты, φασκίαι, должны были быть шерстяными, и ребёнок освобождался от них лишь через сорок или шестьдесят дней [72]. Вопрос о грудном вскармливании обсуждался в Византии, как и в других местах. Серьёзные люди, как Евстафий Фессалоникийский, жалуются, что матери отдают своих детей кормилицам, и Пселл в «Похвале своей матери» передаёт молитву, желающую новорождённому никогда не сосать другой груди, кроме материнской [73]. Использование рожка тоже не одобрялось. «Житие святого Феодора Тирона», по рукописи X века, показывает молодого вдовца, вынужденного самому воспитывать своего сына кашей из пшеницы и ячменя с добавлением воды и мёда, налитой в сосуд в форме стакана. При первых зубах он давал ему пшеничный хлеб, смачивая его губы белым вином, потом мягкие фрукты и овощи, но он не вкушал никакого мяса, пока не окреп полностью [74].

Ребёнка вели в церковь для крещения через неделю после рождения, по крайней мере с VI века, времени, когда крещение детей больше не ставилось под сомнение и даже было сделано обязательным [75]. Обряд всегда заключался в троекратном погружении, но есть доказательства, что крестили обливанием уже в VI веке и даже, возможно, ранее [76]. Прежде чем совершить крещение, священник нарекал ребёнку имя, выбранное крёстным отцом, который стоял рядом со своим крестником, с зажжённой свечой в руке. Предпочтительно выбирали имя святого или праздника (Епифаний, Пасказий), или добродетели (София, Элпис) [77], или подразумевающее божественную защиту (Феофилакт, Феодор, Феодора). Суеверие иногда вмешивалось, и прибегали к зажжённым свечам, к которым прикрепляли имена: та, что гасла последней, давала ответ оракула [78].

После окончания крещения с большой пышностью возвращались домой, иногда с зажжёнными свечами, распевая гимн: «Во Христа крестился еси» [79].

Первое воспитание. – Оно происходило для обоих полов в гинекее. Феоктиста держала там своих сыновей до семи лет и сама их обучала [80]. Мать Пселла, Феодота, поступала так же. Она запрещала служанкам рассказывать ребёнку фантастические истории, полные ужасных монстров, но сама рассказывала ему, а также его сёстрам, эпизоды из Библии, которые восхищали детей во все времена: Исаак, повинующийся своему отцу, Иаков, благословлённый Лаваном, потому что он слушался свою мать, младенец Иисус, покорный своим родителям в доме в Назарете. Пселл запоминал все эти истории и проявлял такие счастливые способности, что его отправили в школу в пять лет, и он вышел из неё в восемь, уже способный выучить наизусть «Илиаду» [81]. Более скромно, большинство детей учили басни Эзопа.

Но учёба и рассказы чередовались с игрой. По словам святого Иоанна Златоуста, мальчики играли с тележками, осликами или лошадками из глины, домиками из земли и камней. Бабки, мячи, систры, свистки, флейты, волчок также имели большой успех. Игра в пять камешков (πενταλίθα), из схолии Цеца, есть не что иное, как наши «классики». У маленьких девочек были куклы (νιννία, νύμφαι) из воска, обожжённой глины, гипса, которых они одевали с величайшей заботой [82]. В текстах никогда не упоминается о физических упражнениях или буйных играх, но наши сведения далеко не полны. Вкус византийцев к охоте и, как будет видно далее, к верховой игре, соответствующей современному поло, позволяет предположить, что, по крайней мере в высших классах, тренировка в этих упражнениях должна была быть ранней.

Похороны и культ мёртвых. – Хотя римский закон, запрещавший погребения в черте городов, был отменён только Львом VI [83], он давно уже не применялся, и желание покоиться рядом с телами святых умножило число кладбищ вокруг церквей [84].

…Похороны и культ мёртвых.

С другой стороны, погребальные обычаи, соблюдаемые с рвением во всех классах, всё ещё несли печать языческой античности. Таков был обычай плакальщиц по найму, растрёпанных женщин, которые пели или декламировали заупокойные стихи (мирологии), составленные заранее. Это театральное проявление горя происходило, вероятно, в самой церкви, и толпа иногда присоединялась к нему; затем, прежде чем гроб уносили, присутствующие, по приглашению совершающего обряд, подходили отдать усопшему последнее целование [85].

Того же происхождения можно отнести и другие обычаи [86], но самый важный, принятый Церковью, заключался в собраниях в определённые дни родных и друзей вокруг могилы усопшего, чтобы возобновить причитания и принести пожертвования, иногда пироги [87], в то время как в Сирии и Армении продолжали, несмотря на увещевания духовенства, закалывать быков и овец на могилах [88]. Пселл, возвратившись неожиданно в Константинополь, застал своих родных и друзей собравшимися таким образом на кладбище, вокруг могилы его сестры, о смерти которой он не знал [89].

В то время как на Западе эти собрания происходили на 3-й, 7-й и 40-й день после похорон, следуя обычаю, заимствованному у иудеев, на Востоке это тройное поминовение совершалось на 3-й, 9-й и 40-й день. Народ навязал Церкви церемонию 9-го дня, которая не оправдывалась никаким библейским прецедентом. Соблюдение 40-го дня, кроме того, не опиралось ни на Библию, ни даже на эллинские языческие обычаи. Опираясь на текст Веттия Валента, писавшего в Антиохии во II веке нашей эры, Франц Кюмон показал, что этот обычай восходит к астрологической религии Вавилона, числа 3, 7 и 40 будучи совершенными числами, отмечающими завершение лунного цикла [90]. Луна – владычица утробной жизни: она регулирует месячные явления здоровья женщин, председательствует при образовании тел и также при их разложении. Обычай тройной службы по усопшим засвидетельствован уже в конце IV века «Апостольскими постановлениями», составленными в Антиохии, которые рекомендуют молитвы и милостыню и допускают поминальные трапезы [91]. Экзегеты, учёные, богословы и прочие, не преминули придумать объяснения этому обычаю, не восходя к его подлинному источнику. Народ верил, что душа усопшего оставалась на земле до 3-го дня, была судима на 9-й день и представала на 40-й день перед престолом Божиим, который назначал ей местопребывание до Воскресения [92].

О трауре, кроме императорского, сведения скудны. Император носил его в белом, а его подданные – в черном; служба 40-го дня отмечала его конец, но частные лица оставляли его уже на 9-й день. Другими знаками траура были: острижение волос, сидение на земле, разрывание одежд [93].

Погребения, кладбища. – Тела усопших помещали в каменные, мраморные, порфировые саркофаги, украшенные или нет скульптурами в зависимости от их общественного положения. Самые величественные – саркофаги императоров, хранившиеся в церкви Святых Апостолов, из которых найдена целая серия [94]. Украшенные чаши с евангельскими сценами предназначались для мучеников, святых и семей высокого положения. Те, что обнаружены в Константинополе, как знаменитый фрагмент из Псамафии [95], малочисленны, тогда как Рим и Равенна дали богатые серии.

Также во все эпохи великие персоны были погребены в монументальных гробницах, помещённых в церквях, как, например, гробница великого коннетабля Михаила Торникия, современника Андроника II, в Кахрие-Джами [96]. Даже обнаруженный в Константинополе в 1914 году, в квартале Гептаскала, гипогей, аналогичный тем, что устраивались в Сирии в честь мучеников [97]. Это была ротонда, вырубленная в сланце и облицованная, диаметром 15 метров. Она была расчленена греческим крестом, который делил её на четыре помещения, прежде покрытые сводами; в столбах были вырублены ниши для размещения саркофагов, пронумерованных греческими буквами, но другие гробницы находились в ямах, и в одной из них был обнаружен монолитный саркофаг из белого мрамора, украшенный на всех четырёх сторонах. Важность этого гипогея, по-видимому, показывает, что он принадлежал монастырю [98].

Гробницы частных лиц, гораздо более скромные, были просто вырыты в земле. В 1935-1937 годах раскопки шотландского университета Сент-Эндрюс под руководством профессора Дж. Х. Бакстера на месте Большого дворца в Константинополе вскрыли рядом с бывшим Императорским монетным двором настоящее кладбище популярного характера, устроенное на этом месте рядом с церковью после того, как Комнины покинули Большой дворец [99].

Гробницы часто отмечались каменными или мраморными стелами, на которых была выгравирована надпись, выражавшая почтение живых к мёртвым. Стела, обнаруженная в Константинополе (район Топ-Хане), показывает под акротериями, соединёнными маленькой аркой, пустой медальон, который должен был содержать портрет усопшего, некоего Амахиса, апотекарного (смотрителя склада) [100] [101], фригийца по рождению, умершего в пятьдесят лет [101]. Медальон из мозаики в Стамбульском музее и эпиграмма Мануила Фила подтверждают обычай украшать гробницы портретом [102].

Надписи, вообще очень простые, часто дают лишь имя усопшего, его звание верного и пожелания блаженной жизни.

Таковы многие эпитафии V-VI веков, обнаруженные в Константинополе и в Малой Азии: «Сефнас блаженной памяти, императорский федерат, верный. – Гермиона Феодула Домн, неофитка (недавно крещёная), 20 лет и дева» (Константинополь). – «Место (θέσις) раба Божия Флоренциана и его возлюбленной супруги; они покоятся здесь» (Амасья в Понте). – «Здесь покоится раб Божий Евгенис, скончавшийся в 12-ю индикцию, 12 июня, в субботний день» (Анкира (Анкара), 12 июня 564 г.) [103].

Наряду с надписями, обнаруженными таким образом, много византийских эпитафий дошло до нас через тексты и в частности через «Палатинскую антологию», книги VII и VIII которой содержат исключительно заупокойные эпиграммы, те из книги VIII целиком, кроме одной, составленные святым Григорием Назианзином († 389), те из книги VII принадлежат Агафию Миринейскому [104]. При таком обилии эпитафий есть основания полагать, что это просто игры, салонные стихи, сочинённые в учёных кружках. Что оправдывает это мнение, так это трактуемые темы: Павел Силенциарий пишет эпитафию Гомеру (VII, 4), Агафий – куропатке, съеденной котом (VII, 204). Многие из этих маленьких произведений подражают александрийским поэтам. Наконец, посреди этого христианского общества, в эпоху, когда язычество преследовалось законами, поражает место, которое мифология занимает в этих произведениях. В них речь идёт только об Эребе, Ахероне, Миносе, Парках, обрывающих дни людей, Музах, оплакивающих молодую музыкантшу (VII, 612), а Юлиан Египтянин доходит до того, что умоляет Плутона и Персефону благосклонно принять его друзей (VII, 58).

Однако христианская вера этих авторов, увлечённых языческой мифологией, иногда проявляется неожиданным замечанием. Их эпиграммы, впрочем, перемешаны с произведениями, вдохновение которых чисто христианское: такова эпитафия Диогену, составленная его дядей и тёзкой, епископом Амиса (Самсун) «который своими молитвами доставит ему место в хоре блаженных» (VII, 613); такова эпитафия святому Иоанну Милостивому, патриарху Александрийскому (609-619) его учеником Софронием (VII, 679) [105]. Ясно, что здесь мы имеем дело с реальными эпитафиями, которые могли быть нанесены на гробницах.

Эпиграммы на мифологические темы, впрочем, не представляют ничего исключительного, если учесть образование, которое получали учёные, христиане или язычники, в государственных школах, начиная с Университета Капитолия Феодосия II. Уже давно Отцы Церкви, как святой Василий, признали необходимость для христиан изучения эллинской античности. Поэтому не будет неожиданностью встретить в эпитафиях, сочинённых Григорием Назианзином, те же мифологические реминисценции, те же аллюзии на Эреб, Аид, золотой век, Муз, что и у его преемников VI века. Он доходит до того, что предсказывает осквернителю гробницы, что он будет наказан Эриниями (VIII, 199). Для него это была просто фигура красноречия, и то же было для византийских учёных всех эпох [106].

Эти заупокойные эпиграммы святого Григория, посвящённые его родителям и друзьям, интересны и иногда трогательны, показывая нам, какими могли быть семейные чувства в этом провинциальном обществе Каппадокии. С подлинной нежностью автор говорит о своём отце, до него епископе Назианза, о своей матери, Нонне, чья жизнь и смерть были жизнью и смертью святой, о своей дружбе со святым Василием, и обо всех, кого он знал. Ненормальное число произведений, посвящённых одному и тому же лицу (52 – его матери), мешает нам поверить, что эти эпитафии могли быть выгравированы на гробницах. То же, несомненно, и с эпиграммами, в которых он порицает ритуальные агапы, совершаемые на гробницах мучеников и вырождавшиеся в оргии (VIII, 166-172), а также с теми, что касаются осквернения кладбищ, святотатства, по-видимому, очень распространённого в Каппадокии: вскрытые гробницы в поисках золота, церкви, построенные из камней гробниц. Эти инвективы могли быть нанесены на кладбищах на стелах, но не на гробницах.

Собственность, определённая римским правом и императорским законодательством, была экономической основой семьи. Отец не был, вообще говоря, её единственным обладателем (приданое, вдовья доля, эмансипированные дети и т.д.), но он один был правомочен составлять акты, её касающиеся: завещания, дарения, аренды, освобождения рабов и т.д. Именно по этим актам и особенно по завещаниям мы можем составить представление о семейных состояниях. К сожалению, дошедшие до нас свидетельства касаются только крупных состояний, но позволяют по крайней мере представить себе ресурсы менее состоятельных семей.

Святой Григорий Назианзин, который никогда не был женат, составил своё завещание до июля 381 года, пока в Константинополе заседал второй вселенский собор. Его имущество состояло из рабов, которых он освобождал, из земельных владений, отцовского поместья в Назианзе, скотоводческой территории, богатой стадами и кобылицами, и двух других поместий, из которых одно он уже отдал, а другое продал; из одежд из грубой шерсти, шелка, сукна, туник (стихари), плащей (паллиев), завещанных диаконам и мирянам [107]. Его движимое состояние состояло из 135 золотых солидов, распределённых между несколькими легатариями, но эта сумма представляла лишь малую его часть, как показывают ренты, завещанные его родственнице Рессине и предназначенные позволить ей жить с двумя девушками в загородном доме [108].

Преамбула новеллы Юстиниана показывает, каким могло быть в VI веке состояние члена сенаторского класса [109]. Речь идёт о завещании Иерия, vir gloriosissimus, исполнение которого вызвало трудности между наследниками. Это его четыре сына, Константин, Анфемий, Каллипий, Александр, носящие титул vir clarissimus. Старший, Константин, пользуется преимуществом и получает отцовский дом в Константинополе, другой дом в Антиохии и загородное поместье In Copariis. Трое других получают только загородные поместья, загородные виллы сельского характера, с их принадлежностями: господские дома (praetoria), хозяйственные постройки (aedes), лавки и мастерские (officinae), сады, цистерна, манеж (hippodromus). Им запрещено отчуждать эти поместья, которые они должны передать своему потомству, и если один из них умрёт без детей, его доля перейдёт к его братьям. Кроме того, кодициллом, Иерий постановляет, что поместье Копария, завещанное Константину, перейдёт к сыну последнего, Иерия, который будет эмансипирован после смерти завещателя. В этих распоряжениях можно видеть желание обеспечить семье постоянные и неотчуждаемые блага.

В VIII веке богатой семьёй была семья Феофана Исповедника. Его родители, Исаак и Феодота, владели островом в Эгейском море с многочисленными крепостными. Ему было три года, когда умер его отец, который был назначен стратигом фемы Эгейского моря. В десять лет, следуя практике, отмеченной выше, он был обручён с богатой наследницей, Мегало, на которой женился, достигнув восемнадцати лет, чтобы повиноваться своей матери. Но оба супруга поступили каждый в монастырь, и Феофан удалился в монастырь Полихнион, который входил в его наследство, потом основал другой в Калониме, на земле, которая также принадлежала его отцу. Мы имеем здесь пример семейного состояния, основанного частично на секуляризации монастырей в виде харистикиев [110].

Другие семейные состояния, особенно после возрождения морской торговли в X и XI веках, были обязаны спекуляциям.

Такова была судьба Михаила из Атталии, который сам рассказал свою собственную историю в «Диатаксисе» (завещательном распоряжении), которое он составил для своих благотворительных учреждений [111]. Он родился в Атталии в первой четверти XI века от родителей довольно скромного положения. Позже он должен был отказаться от своей доли наследства в пользу своих братьев и сестёр и даже давать им помощь. Около 1034 года он приехал завершить своё образование в Константинополь.