Византийский мир : Византийская цивилизация. Том 3 (1950): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однако, вследствие новых бедствий, таких как чума 1076 года, сопровождавшаяся голодом [393], численность населения, по-видимому, была гораздо ниже в 1204 году. Виллардуэн, рассказывая о пожарах, имевших место в апреле этого года, говорит, что сгорело больше домов, чем есть в трех самых больших городах Франции. Между тем, население Парижа в ту эпоху составляло бы 100 000 жителей [394]. Во всяком случае, в Константинополе должно было быть меньше 500 000, и никогда после реставрации Михаила Палеолога он не смог восстановить свою прежнюю численность. Он был, кроме того, опустошен новыми бедствиями, самым ужасным из которых была Черная смерть, свирепствовавшая в городе в течение двух лет (1348-1349) [395], и новыми эпидемиями, которые унесли много жертв в 1416 и в 1447-1448 годах, накануне самого завоевания [396]. Во время осады 1453 года значительная часть города была пустынна, но нельзя принять свидетельство флорентийского купца Тетальди, который сокращает до 36 000 самое большее число его жителей, если верно, что Мехмед II взял 60 000 пленных. Критовул оценивает в 50 000 число рабов обоего пола [397].

Элементы населения. – Во все эпохи это население было частично космополитичным. Конечно, масса состояла из греков, считавшихся автохтонными, но, как во всех больших городах, многие из этих «византийцев из Византии» происходили от провинциалов или даже иммигрировавших иностранцев [398], которые не медлили, уже со второго поколения, пропитаться местным духом, проявлять определенную гордость от рождения в городе, присваивать себе титул politikon в противоположность thematikoi (провинциалам). Отсюда вкус к шутке и сатире, который встречается во всех столицах, где публичные деятели редко щадятся. В Константинополе эта насмешка проявлялась во все эпохи, от шуток, которые осаждали императора Маврикия, до шуток, жертвой которых был Михаил Стратиотик, прозванный Старым [399] [400].

Отмечали также их домоседский нрав, вызванный подлинным увлечением своим родным городом. Пселл никогда не выезжал из него до шестнадцати лет: он никогда не видел стен и тем более сельской местности [400].

Среди иммигрировавших иностранцев самыми многочисленными во все времена были армяне, которые бежали от преследований персов и позже арабов, или были движимы амбицией войти в императорскую иерархию [401]. Любопытное свидетельство их усилий эллинизироваться – это греко-армянский глоссарий в форме разговорника, обнаруженный на греческом папирусе из Файюма первой половины VII века [402].

Именно в последней четверти IX века хлынули иностранцы, либо чтобы поступить на службу в императорскую армию, либо для коммерческих предприятий. Вероятно, после первого русского нашествия в 860 году купцы из Киева получают первое поселение [403], перенесенное впоследствии в пригород Святого Мамаса, где в X веке были допущены болгары [404].

В XI веке прибыли грузины, клирики, монахи и знатные, как Григорий Пакуриан, один из лучших генералов Алексея Комнина [405]. Самые арабы имели колонию, снабженную мечетью [406] [407], и при Комнинах турецкие пленные, как Иоанн Аксуш, были приведены в Константинополь и обратились в христианство [407]. Но именно в эту эпоху главным образом сформировались колонии западных: варяги-англосаксы, которые имели свои отдельные церкви [408], норманнские рыцари, пришедшие поступить на службу в императорскую армию, французы и итальянцы, привлеченные Комнинами, которые доверяли им общественные должности [409], и, прежде всего, постоянные поселения торговых колоний итальянских республик и каталонской [410].

После франкской оккупации Константинополя, во время которой венецианцы пользовались подлинной торговой и даже политической монополией, все эти колонии были восстановлены Палеологами и даже увеличились за счет новых иммигрантов, как кастильцы, которых Перо Тафур нашел в 1438 году в Византии, по возвращении из своего путешествия в Кипчак [411]. Видели, наконец, в городе часть этих газмулов, происходивших от браков между западными и туземцами, известных своим умом и смелостью [412].

Таким образом, Константинополь в средние века, как и оставался в новое время, был городом, где сталкивались все расы, где слышались все идиомы известного мира, но где эллинизм всегда сохранял преобладание.

Во все эпохи путешественники были поражены многолюдным характером улиц Константинополя, чья густая сеть, прерываемая широкими площадями, облегчала движение.

Меса. – Центральная улица, ἡ Μέση, была обстроена с каждой стороны портиками в два этажа. Она начиналась от Форума Августеон, пересекала Форум Константина, круглую площадь, с двумя входами, сделанными из аркад проконнесского мрамора, и, в центре, порфировую колонну, увенчанную статуей Константина с лучезарной головой. Меса затем пересекала Форум Тавра, Форум Анастасия, Форум Аркадия и пересекала старую константиновскую ограду.

Оттуда она выходила либо к Золотым воротам после пересечения квартала Псамафия, сливаясь таким образом с Триумфальной дорогой, либо, после отклонения на северо-запад, к воротам Селимврии [413].

Главные улицы, из которых несколько расходились от Месы, были мощеными, имели ширину по меньшей мере 5 метров и были обстроены портиками, иногда в один этаж и украшенными статуями. Каждый из этих портиков (ἔμβολοι) имел свое особое название: эмбол Святого Георгия, русский эмбол и т.д. [414]. В V веке несколько открывались в общественные залы (auditoria); в других местах там устанавливали столы, на которых продавали всякого рода товары [415].

Рынки. – Но подлинным центром дел была часть Месы между Большим дворцом и Форумом Константина, на протяжении 570 метров.

Ей давали название агора (рынок) [416]. Именно там была сосредоточена торговля драгоценными металлами. Правительство обязывало ювелиров и серебряников устраивать там свои лавки. Разграбленные и сожженные при Юстиниане во время восстания Ника, эти магазины были вновь устроены на том же месте, как указывает Книга Эпарха в X веке [417]. Неподалеку менялы (трапезиты) устанавливали, без сомнения, свои столы (трапезы), покрытые золотыми и серебряными монетами, которые возбуждали алчность варваров.

Один фламандский крестоносец из армии короля Людовика VII, ослепленный видом этих богатств, бросился на столы с криком «Haro!» и прихватил всё, что смог, пока трапезиты в ужасе не бежали со своими сокровищами. Король Франции потребовал виновного у графа Фландрии и повесил его [418].

В 1403 году менялы занимали всё ту же улицу, но, согласно Клавихо, напротив их столов были установлены колодки, и к ним привязывали правонарушителей [419].

В XIV веке арабский путешественник Ибн Баттута отмечает существование отдельных рынков для каждой профессии (их закрывали на ночь) и описывает конторы публичных писцов, устроенные близ Святой Софии под сводом винограда и жасмина: в деревянных лавках и на подмостках восседали писцы, каждая группа во главе с начальником, обозначенным титулом судьи [420]. Столетием позже торговля съестным захватила окрестности Святой Софии. Там продавали хлеб, вино, рыбу, разрешенные в постные дни моллюски, и можно было потреблять эти яства на месте, ибо там установили большие каменные столы, где знатные ели, смешавшись с народом [421].

Мелкие ремесла. – Улицы Константинополя были также оживлены разносчиками, которые искали работу или выкрикивали свои товары. Феодор Продром перечисляет золотошвей, сапожников, торговцев сывороткой с тыквой на плече, торговцев тканями, изготовителей перцемолок, носильщиков, которые, проработав весь день, получали в качестве платы маленький кубок вина и порцию рагу [422].

На улицах были также астрологи, маги, гадатели. Иногда мнимые пророки поднимали настоящую панику, возвещая конец света. Неисчислимое количество иностранцев, посещавших Константинополь, породило доходное ремесло цицерона.

В Константинополе, говорит русский паломник Степан Новгородский около 1350 года, находишься как в большом лесу и не можешь ходить без хорошего проводника. Если, по скупости или бедности, не дать денег, нельзя ни увидеть, ни поцеловать святые реликвии [423].

Можно было бы составить толстый том из всех нелепостей, которые эти импровизированные гиды рассказывали своим наивным клиентам: каменные жабы, которые бегали по улицам, пожирая домашний мусор [424], статую Юстиниана, выдаваемую за статую Константина, которую мореплаватели видят в море на расстоянии дня пути [425], легенды, относящиеся к памятникам Ипподрома [426], легенда о Карле Великом, который, взяв Иерусалим, возвращается через Константинополь и заставляет императора поклясться, что он будет соблюдать пост и не будет более произносить смертных приговоров [427], легенда об ангеле, который стережет Святую Софию [428], и т.д.

Общественная жизнь. – Преобладание эллинской традиции утверждалось общительным характером жителей, которые имели, как их предки, вкус к долгим беседам и дискуссиям на открытом воздухе. Во времена Юстиниана хорошее общество встречалось под портиками Августеона. Это называлось делать свою агору, ἀγοράζειν. Велисарий появлялся там после своего возвращения из Италии [429]. Книготорговцы имели там свои лавки и выставляли там новинки. Там встречались новостисты, которые обсуждали политику и теологию и иногда доходили до драки. Таким образом, под полой ходили песни против Феодоры [430]. Самые простые люди были помешаны на теологии со времени великих вселенских соборов, когда дискуссии о Троице и природе Христа происходили открыто на публичных площадях и даже в лавках булочников [431]. Известно, кроме того, что во все эпохи в Константинополе существовало общественное мнение, которое императоры должны были учитывать и которое подразумевало подлинную солидарность между его жителями, коллективное сознание.

Движение. – Улицы, широкие для той эпохи, но которые сегодня показались бы узкими, были исчерчены в V и VI веках многочисленными повозками без рессор, самые богатые расписанные и позолоченные, с упряжкой мулов, убранной золотом. Святой Иоанн Златоуст описывает роскошные колесницы дам высокого ранга, сопровождаемые евнухами в ослепительных ливреях, или же знатных, восседающих на белых лошадях с седлами, вышитыми золотом, окруженных слугами, вооруженными палками, чтобы заставлять пешеходов расступаться, и кричащими: «Проходите, дайте дорогу!» Те, кто отправлялся в бани, посылали вперед своих рабов возвестить о своем прибылии и приготовить всё необходимое [432].

В XII веке Вениамин Тудельский еще поражен роскошью, выставляемой знатными. Он отмечает их одежды из багряных тканей, покрытые вышивками, и находит, что, восседая на своих богато убранных лошадях, они похожи на принцев [433].

Контрасты. – Но рядом с этим богатством путешественники XII века отмечают убогие и жалкие кварталы, узкие и темные переулки, где не видно днем, где часты кражи и убийства, трущобы в двух шагах от дворцов [434]. Службы уборки там были неизвестны. Вениамин Тудельский видел, как кожевенники выбрасывали перед своей дверью воду, служившую для выделки их кож [435]. Переезд двора во дворец Влахерн имел следствием формирование нового аристократического квартала, более здорового, более проветриваемого, чем окрестности Большого дворца. Этот квартал, малонаселенный до тех пор, включавший большие сады и обширные цистерны, покрылся роскошными особняками, построенными вельможами. Дворец Текфур-Серай, возможно, является его следом [436]. Город, который еще так хорошо снабжался водой в конце IX века [437], испытывает в ней недостаток в эпоху Комнинов вследствие нехватки акведуков. На жалобы, которые ему были адресованы, в частности Евстафием Фессалоникийским [438], Мануил Комнин приказал провести новые источники и построить новый акведук [439].

Шествия и уличные зрелища. – Во все эпохи оживление улиц усиливалось прохождением торжественных процессий, которые привлекали плотные толпы и часто вызывали несчастные случаи.

При поставлении патриарха Германа в 715 году была такая давка, что мать святого Стефана Нового, тогда беременная, чуть не была раздавлена [440]. Весной 972 года Иоанн Цимисхий, перед своим отъездом на русский фронт на Дунае, отправился босиком из Большого дворца в Святую Софию, затем в Святую Марию Влахернскую. Император, держа крест, предшествуемый огромной процессией священников и сановников, во весь голос пел литании. «Бесконечный народ, который выстраивался вдоль улиц, который заполнял окна, гребни стен и крыши домов, подхватывал хором, своими сотней тысяч голосов, эти настойчивые молитвы» [441].

Листок из слоновой кости VI века представляет перенесение реликвий. Патриарх, узнаваемый по своим облачениям, сидит, держа раку на коленях, наверху колесницы с двумя лошадьми, запряженными цугом, которую ведет под уздцы сановник. Впереди три персонажа, несущие свечи, принимаются басилевсом. Любопытные смотрят на сцену, одни под портиками, другие на первом этаже в проемах между колоннами или взобравшись на крышу [442].

Любопытная живопись в одной из рукописей Гомилий монаха Иакова показывает реалистически толпу, выстроившуюся шпалерами и ожидающую процессию: она состоит из людей всех возрастов и обоих полов, благоразумно выстроенных друг за другом [443].

Когда дело шло о столь важном событии, как перенесение иконы из Эдессы в 944 году [444] или триумф победоносного басилевса, наплыв был еще больше, и весь город был праздничным.