Улица была тёмной и пустынной. Во дворе пансиона царила тишина. Постояльцы уже разошлись по номерам, свет на первом этаже приглушили.
Из окон моей комнаты хорошо просматривались крыльцо и ворота. Но как я ни вглядывалась, пытаясь разглядеть фигуры охранников — их все еще не было. И это настораживало. Где они? Неужели не поняли, что пани Крушинская сбежала из сада в чужом экипаже? Быть такого не может...
Не выдержав, я вернулась к комнате Станислава. Прильнула ухом к двери.
С той стороны не доносилось ни звука.
Неужели уснул? Или лауданум снова забрал его в тяжёлое, бездонное забытье?
Меня передёрнуло.
Надо проверить. Но войти означало сдаться, признать поражение, которое мне признавать не хотелось.
— К чёрту гордость, — прошипела себе под нос и уже потянулась к ручке, когда дверь сама распахнулась.
Я едва успела отпрыгнуть.
На пороге, держась здоровой рукой на косяк, стоял Станислав.
— Мари... — произнес он чуть слышно и покачнулся.
— Зачем вы встали! — ахнула я, испугавшись, что он упадет. — Сейчас же ложитесь!
Дёрнулась к нему, собираясь отвести обратно в кровать. Но он отвел мои руки и покачал головой:
— Со мной все в порядке, не беспокойтесь.
— Со мной все в порядке, не беспокойтесь.
— В порядке? Да на вас же лица нет! Вы еле стоите!
По бледным губам Мещерского пробежала усмешка. Но он тут же вновь стал серьезным.
— Мари, я должен извиниться. Простите, я был неправ.
— В чём? — растерялась я.
— В том, что держал вас в неведении. Вот, прочитайте.
Поморщившись, он протянул мне больную руку и разжал ладонь. Я увидела свернутый в трубочку кусочек бумажки. Голубеграмма?
Сердце ёкнуло, ударившись в ребра.
Бросив на Станислава недоверчивый взгляд, я развернула бумажку. Там было было всего три слова, выведенных незнакомым угловатым почерком:
«Ждите стук. Три-один».
Ни обращения, ни подписи.
— Что это?
— Сообщение с “Сокола”. Сегодня после полуночи матросы помогут нам бежать. План был продуман заранее, простите, что не сказал.
Я посмотрела на смятую записку, потом на его лицо — бледное, с капельками пота на висках. Вся моя обида, всё это колючее, дрожащее негодование внутри вдруг сникло, смялось, как эта самая записка.
— Я тоже была неправа...
Признавать вину было неловко и неприятно. Но совесть не позволила промолчать. В ответ Станислав чуть улыбнулся. От уголков его глаз побежали тонкие лучики, и я вдруг осознала, что он очень красив, когда улыбается.