Мне пришлось прикусить язык, потому что на нем так и крутилось едкое — а что, разум это прерогатива мужчины? Но я вовремя вспомнила, где, вернее когда нахожусь.
Каждый раз, как только я начинала забывать о месте женщины в этой эпохе, как мне обязательно кто-нибудь напоминал! Но в одном Мещерский был прав. Я не та барышня, к которым он привык. Я не его Мари и уже не хочу притворяться. Если он не примет меня такой, как я есть, что ж... Я расстроюсь, но лучше так, чем всю жизнь носить маску.
Даже Леонилла заметила, что ее сестра ведет себя не так, как она ожидала.
Понравилась ли ей эта новая Мари — неизвестно. Пусть думает, что сестра повзрослела.
Станислав продолжал смотреть мне в лицо.
— Вы правы, — я ответила твердым взглядом на его взгляд. — Я действительно изменилась. Вы тоже стали другим. Но скажите, кого вы сейчас хотите видеть рядом с собой — бледную немощную особу, падающую в обморок от малейшего ветерка, или женщину, способную позаботиться о вас, когда вы сам лежите без сознания?
В тот миг во мне не было ни капли кокетства. Я говорила четко и холодно, заранее подготовившись, что такая Мари придется Мещерскому не по нраву. Но к моему удивлению, на его лице не дрогнул ни один мускул, только взгляд стал внимательнее и острее.
Станислав помолчал, давая мне выговориться, затем сухо спросил:
— И когда придет тот человек?
Готовая отстаивать свои взгляды, я растерялась.
— Я... я точно не знаю. Леонилла сказала ждать. Она осталась в саду, отвлекать короля.
Он выдохнул сквозь сжатые губы, и я вдруг поняла, что его пальцы по-прежнему держат меня за запястье. Кажется, он и сам наконец-то это заметил. Резко отдернул руку, будто обжегся, и прикрыл ладонью глаза.
Его кадык дернулся, сглатывая ком.
— Простите, — произнес Станислав слабым тоном. — Я... я был груб.
Я молча потерла запястье. Хоть он и убрал руку, но моя кожа горела, ощущая тепло его пальцев. И мне очень хотелось, чтобы он вернул их на место.
Когда Станислав вновь взглянул на меня, в его глазах не было ни единого признака одурманивающего вещества. Он самостоятельно сел, лишь немного поморщившись, и решительно заявил:
— Вы спросили, какую женщину я хочу видеть рядом с собой? Ту, которая будет мне безоговорочно доверять. И не важно, упадет ли она в обморок от малейшего ветерка или по смелости не уступает мужчине.
Уязвленная его словами, я поднялась со стула.
— Тогда не смею вам мешать, — произнесла, с трудом сдерживая досаду. — Буду ждать вашего знака, а пока позвольте откланяться, пан Крушинский.
Я нарочно использовала это имя. Хотела подчеркнуть, что он мой конвоир, а я — его задание и между нами нет никаких сантиментов.
Кажется, он это понял. Потому что его рот плотно сжался, а взгляд помрачнел. Но я не стала дожидаться ответа. Быстро вышла и захлопнула дверь. А там прижалась к ней спиной и попыталась успокоиться.
Однако взять себя в руки оказалось не так-то просто. В горле стоял ком, а в груди что-то мелко и злобно дрожало — не то обида, не то стыд.
Зачем я это сказала? «Пан Крушинский». Только увеличила пропасть между нами.
Но и он тоже неправ! Он хочет моего доверия, а какой смысл вкладывает в это слово? Бездумное выполнение приказов? Так я ведь ему не подчиненная и не солдат, чтобы слепо повиноваться!
Из-за двери не доносилось ни звука. Ни шагов, ни оклика, которые я ждала.
Надежда, что Станислав смягчит мой последний выпад, таяла с каждым ударом сердца. Когда она окончательно исчезла, я оттолкнулась от двери и пошла в свою комнату.
Из потускневшего зеркала над умывальником на меня взглянуло чужое лицо — бледное, с двумя алыми пятнами на щеках. Глаза горели лихорадочным блеском.
— Соберись, — приказала я отражению. — Сиди и жди. Больше тебе ничего не остаётся. В этом мире ты довесок к мужчине — не больше!
Я зажгла свечу, села на край кровати и попыталась занять руки — стала перебирать вещи в саквояже. Но как ни пыталась отвлечься, нервозность лишь нарастала.
Еще и время текло убийственно медленно. Каждая минута повторяла предыдущую: прислушаться к звукам, доносящимся из коридора, взглянуть на часы, подойти к окну...