Павлов поморщился. Но спрашивать, почему не успели, не стал. За последнюю неделю он окончательно понял одну простую вещь. При отступлении невозможно вывезти всё. Можно только решить, что важнее. Люди. Боеприпасы. Горючее. Подвижной состав. Оборудование. Продовольствие. И только после этого всё остальное. Если пытаться спасти каждый станок, каждую машину и каждый склад, в конце концов вместе с ними потеряешь и войска.
— Население?
— Эвакуация продолжается. В первую очередь семьи командного состава, специалисты, железнодорожники, врачи. Много желающих уехать самостоятельно.
— Дороги не забивать.
— Уже приказали гражданские колонны вести отдельно. Павлов снова посмотрел на карту. До старых укреплённых районов оставалось ещё далеко. Но уже не так далеко, как двадцать второго июня. Тогда сама мысль о планомерном отходе на старую границу показалась бы большинству пораженчеством. Теперь она становилась планом. Не бежать туда. Дойти. От рубежа к рубежу. Заставляя немцев каждый раз разворачиваться. Подтягивать артиллерию. Искать обход. Наводить мосты. Терять машины на минах. Тратить горючее. Терять людей. А потом ночью уходить ещё на десять километров и начинать всё сначала. Противник всё равно двигался вперёд. Но уже не так, как собирался. И главное — перед ним оставался фронт. Павлов ткнул карандашом в карту.
— Вот здесь завтра не держаться.
Начальник штаба посмотрел внимательнее.
— Почему?
— Простреливается с двух сторон. Если немец выйдет сюда, придётся отходить под огнём. Сегодня ночью снять тяжёлую артиллерию. Утром оставить заслон. Основные силы начать отводить до рассвета.
— Немцы заметят.
— Пусть.
— Могут ускорить наступление.
— Для этого и нужен заслон.
Павлов положил карандаш.
— Мы опять начинаем думать, как будто наша задача — не отдать немцу ни одного километра.
В комнате стало тихо.
— Наша задача — довести армии до укрепрайонов армиями. Не остатками армий. Если для этого нужно отдать ещё сто километров, отдадим сто. Потом заставим его эти сто километров оплачивать второй раз.
— Второй?
— Когда пойдём обратно.
Никто не улыбнулся. Но и удивления на лицах уже не было. Неделю назад подобная фраза могла прозвучать бравадой. Теперь нет. Немцев уже били. Не остановили. Не разгромили. Но били. И они это знали. Через несколько часов один из таких отходов выглядел совсем не так спокойно, как линия, проведённая карандашом по карте. Последние грузовики уже прошли через небольшой деревянный мост, когда командир арьергарда в очередной раз посмотрел на часы. За рекой, на восточном берегу, тянулась разбитая дорога. По ней уходили артиллерийские тягачи, кухни, санитарные машины и несколько танков. Один Т-26 тащил на буксире второй, с заглохшим двигателем. С запада доносилась стрельба. Немцы нащупали заслон раньше, чем рассчитывали.
— Сапёры готовы?
— Готовы.
— Тогда ждём.
Командир посмотрел на дорогу. Из-за поворота показалась последняя батарея. Четыре орудия, передки, грузовик с боеприпасами. Люди торопились, но колонна не превращалась в бегущую толпу. Машины одна за другой пересекли мост. За ними появились два мотоциклиста.
— Всё?
— Сзади только заслон. Отходят через лес. Им мост не нужен.
Командир ещё раз оглянулся на запад. Там уже слышались пулемётные очереди.
— Подрывай.
Сапёр опустил руку. Взрыв ударил почти сразу. Середина моста приподнялась, доски и брёвна разлетелись в стороны, а затем пролёт тяжело рухнул в воду. Над рекой поднялось облако дыма и щепок. Через десять минут к западному берегу вышли первые немецкие машины. Моста уже не было. Немцам предстояло снова останавливаться, подтягивать сапёров, искать брод или наводить переправу. Может быть, всего на несколько часов. Но эти несколько часов уже принадлежали тем, кто уходил на следующий рубеж. Именно из таких часов теперь складывались сутки.
В штабе группы армий «Центр» тоже смотрели на карту. Только с другой стороны. Красные линии двигались на восток. Следовательно, наступление продолжалось. Так должно было выглядеть внешне. Но фон Бок всё чаще замечал, что расстояние на карте перестало соответствовать времени. За один день части проходили пятнадцать километров. На следующий — три. Потом снова десять. А затем почти сутки стояли перед позициями, которые русские ночью оставляли сами. Хуже всего было то, что противник всё чаще уходил до того, как его удавалось связать боем.