— Всё не дам.
Павлов помолчал.
— Я ещё даже не сказал куда.
— А мне всё равно. Если я тебе отдам всё в одном месте, немцы в другом сделают что захотят.
— Хорошо. Тогда сколько?
— Сначала скажи задачу.
Павлов коротко объяснил. Копец несколько секунд молчал.
— Полного господства в воздухе не обещаю.
— Я и не прошу.
— Хорошо, потому что его не будет. Немцы уже очухались. Сегодня И-16 теряем больше, чем вчера.
— Мне нужно, чтобы они не били корпуса безнаказанно.
— Вот это могу обещать. Безнаказанно не будут.
— И по немецким колоннам.
— Будем работать. Но только не начинай просить авиацию уничтожить тебе танковые дивизии. Я могу задержать колонну, сжечь бензовозы, разбить переправу, заставить их развернуться. Могу помочь твоим танкам. Воевать вместо них не могу.
Павлов усмехнулся.
— А я уже хотел попросить.
— Поздно.
— Что тебе нужно?
Теперь Копец ответил сразу:
— Районы, время и нормальная связь с теми, кто пойдёт вперёд. И чтобы каждый командир на земле знал, где будут наши танки. После начала контрудара линия фронта превратится чёрт знает во что. Мне своих бомбить совершенно не хочется.
— Сделаем.
— И ещё. Если какая-то часть задержалась на два часа, сообщайте сразу. Не после того, как мои СБ уже взлетели.
— Понял.
— Тогда поддержим.
Павлов положил трубку и снова посмотрел на карту. Теперь стрелы на ней выглядели чуть менее бумажными.
В Москве к вечеру второго дня войны уже начали замечать ту же разницу. На большинстве направлений сообщения оставались тяжёлыми, иногда противоречивыми, а временами просто запаздывали настолько, что теряли смысл ещё до того, как попадали на стол. Западный фронт тоже отступал и нёс потери, однако продолжал отвечать на запросы, двигать резервы и, что особенно важно, собирался наносить ответный удар.
Сталин выслушал доклад Тимошенко и задержал взгляд на Белостокском выступе.
— Павлов уверен?
— В чём именно?
— Что сможет ударить.