— Уточняются. Есть подтверждение нескольких крупных пожаров на железнодорожных узлах, повреждения путей и подвижного состава. По одному объекту утром разведчик сообщил, что движение пока не восстановлено. По остальным точных данных ещё нет.
— А Копец что докладывает?
Тимошенко едва заметно усмехнулся.
— По неподтверждённым результатам просит ничего не записывать.
Сталин поднял глаза.
— Даже после вчерашних трёхсот?
— Особенно после вчерашних трёхсот.
Несколько секунд в кабинете было тихо. На других направлениях обстановка складывалась значительно тяжелее. Поступали сообщения о потерянной связи, разбитых аэродромах, отходящих частях, немецких танках, прошедших туда, где их ещё недавно не ожидали увидеть. На этом фоне Западный фронт выглядел почти странно. Он тоже отступал, тоже терял людей и технику, германские части вклинивались в его оборону, однако управление не исчезло, авиация не была уничтожена на земле и продолжала наносить ответные удары, причём судя по всему очень болезненые, а Павлов уже собирал в кулак механизированные корпуса для ответных действий.
Сталин перевёл взгляд на карту.
— Что Павлов?
— Готовит контрудар. Запрашивает данные по Сувалкскому направлению, собирает шестой и одиннадцатый механизированные корпуса. Связь с частями не везде устойчивая, есть задержки на маршах, но соединения существуют и выполняют приказы.
— Авиация?
— Возможности авиационной поддержки сейчас уточняются.
Сталин некоторое время смотрел на карту Западного фронта, потом медленно провёл карандашом вдоль границы и остановился на выступе возле Белостока.
— Первый день они выдержали.
Никто не ответил. Сталин положил карандаш.
— Посмотрим, что будет на второй. И передайте: никаких красивых цифр мне не нужно. Мне нужно знать, сколько у немцев действительно сгорело, сколько наших самолётов осталось и сколько из них завтра смогут подняться в воздух.
— Есть.
— И ещё. Всё, что они сделали ночью, записать подробно. Не только результат. Порядок действий тоже.
Тимошенко понял смысл сразу. Если схема действительно работала, она представляла интерес уже не только для Западного фронта.
— Подготовим.
Сталин снова взял следующую сводку. На войне одного успешного дня было недостаточно. Но именно поэтому следовало понять, что в этот день сработало и можно ли заставить это работать ещё раз.
Утро 23 июня началось для авиации Западного фронта не с нового приказа, а с окончательного признания того, что вчерашняя война уже закончилась. Приёмы, которые ещё сутки назад оказались для немцев неожиданностью, переставали быть неожиданными. Бомбардировщики раздвинули строй, истребительное прикрытие стало держаться ближе, а сообщения постов ВНОС и высотных разведчиков всё чаще говорили о немецких истребителях, идущих значительно выше ударных групп. Противник учился быстро, и Копец меньше всего рассчитывал, что Люфтваффе позволит второй раз подряд избивать себя тем же способом. Первое решение он принял ещё ночью, но утром оно стало общим для всех частей.
— Со всех И-16 снять ракетные направляющие.
Начальник штаба уточнил:
— Со всех? Даже с тех, что вчера хорошо отработали по бомбардировщикам?
— Именно со всех. Вчера немцы шли плотнее и не знали, чего ждать. Сегодня знают. И-16 нужен как истребитель, а не как носитель ракет. Пусть занимается исключительно «Мессерами».
— «Чайки»?
— Ракеты оставить. Но на перехват немецких налётов их без необходимости больше не гонять. Если окажутся рядом — пусть дерутся. Если прикрывают наших — тоже. Основная работа для них теперь внизу, по наземным целям.
За последний год Копец много раз повторял, что нельзя требовать от одного самолёта одинаково хорошо выполнять все задачи, но война объяснила эту мысль убедительнее любых совещаний. МиГи становились глазами системы, И-16 — её основным истребителем, И-153 — лёгкой ударной машиной, способной работать у самой земли и при необходимости огрызаться в воздушном бою. Бомбардировщикам предстояло делать то, для чего их создавали: бить по целям, которые стоили потраченных самолётов и людей. При этом отправлять СБ небольшими группами под случайным прикрытием Копец больше не собирался. Немцы уже поняли, что русская авиация сохранила управление, а значит, охота за советскими бомбардировщиками станет только жёстче.