Речной князь 7: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не пожаром, Микулич. Уважил, выслушал, посчитал. Мужика ломать нельзя — упрётся. Мужику считать надо… Ну, где там твоя уха? Заслужили, кажется.

Уху ели тут же, на посаде, за длинным артельным столом. Я за ухой рассказал Судимиру про сход реки, что соберётся в Устье к межени. Судимир ел, кивал, ужасался и на глазах составлял в голове списки: кого встречать, где селить, чем кормить. А после ухи мы с Путятой поднялись и пошли к братчине.

Глава 15

Гордята вскипел, не дав мне сесть.

— Явился!.. — Голос его скрипел, как несмазанная дверь, и дверь эту нынче рвало с петель. — Нет, вы поглядите на него! Ты что ж творишь-то, воевода, а⁈ Казну — черни! Сундук серебра — на площадь, толпе, не спросясь, не сказавшись, через нашу голову! Да в этом городе всякая гривна через эту горницу ходила! Всегда! А он — сундуками, при народе, как… как скоморох на торгу!

— Гордята, охолонь. — Я прошёл к лавке и сел на своё место, против сонного. — И посчитай, раз уж заговорили. Кому я то серебро отдал? Черни? Нет. Я его отдал в посад и в порт. Посад отстроится — с него тебе подать. Порт встал — через него твой же товар пойдёт. Я твой город тебе же отстроил, на чужое серебро, — а ты кричишь, будто я у тебя его из скрыни взял… Через год эта чернь тебе мой сундук вдвое вернёт торгом. И спасибо ведь не скажешь. Я тебя уже знаю.

— Спаси-ибо!.. — Гордята аж привстал. — Он ещё и спасиба ждёт! Да не в серебре дело, пойми ты, голова дубовая… не про то я!.. Порядок в дело! Всю жизнь всякое даяние городу — через братчину шло! Народ должен знать, от кого кормится!

— Вот и узнал.

Гордята поперхнулся. Румяный поспешил влезть в щель:

— Ты, гость дорогой, старика пойми, не серчай… Оно ж с непривычки. У нас ведь как заведено: всякое дело — чинно, через горницу, миром… А ты — раз, и на площади. Народ-то тебя теперь как… кхм… — он замялся, подбирая, — уж больно любит.

— Тем и хорош. — Я налил себе мёду из братины, не дожидаясь. — Любимому воеводе город помогает весело. Нелюбимому — со слезой и недоимкой. Тебе какой народ милей, боярин, — весёлый или который со слезой?

Румяный крякнул и заулыбался уже честно — против воли.

— Погодите, — тихо сказал сонный, не поворачивая головы, и перепалка кончилась.

Веки его поднялись. Глаза под ними стояли ясные, старые — и глядели на меня с любопытством, как глядят на зверя, которого думали купить щенком, а он за месяц перерос конуру.

— Будет вам серебро считать, — сказал сонный. — Отдал и отдал, его серебро… Мне тоже не по нраву, но и не сделаешь уже ничего. Он ведь не про серебро пришёл. Так, Кормчий? Ну. Говори, с чем пожаловал.

— Скажу. — Я поставил кружку. — Через пол месяца в Устье соберётся сход. Вся река. Города, погосты, торговые концы — все, кто на воде вес имеет. Рядить общий ряд будем: мыты, пути, разбой, меры да весы. Чтоб купец от верховий до низовий шёл по одному уговору, а не гадал у каждого плёса, кто там сидит и почём пустит… Верх я оповестил сам, покуда ходил, — верх нынче замирён весь, к слову, торгуйте вольно. А вниз по Молгве до глотки народ предупредить — ваша работа. Кого звать — сами знаете лучше меня, вы с ними торгуете.

Вот теперь тишина легла другая. Гордята сперва просто хлопал глазами — а потом до него дошло, и его подбросило:

— Он нам… Нет, вы слыхали⁈ Он нам ещё и указывает! В нашей горнице! Гонцов ему снаряжай, грамоты пиши!.. Да ты кто таков, чтоб братчине уроки давать⁈ Мы тебе не писцы твои, не…

— Дурень ты, Гордята, — сказал сонный.

Сказал без злости, устало. Похоже, что не впервые. И Гордята заглох.

— Ты не ори, а прикинь в голове выгоду. — Сонный поднял руку и стал загибать пальцы. — Сход — у нас будет. Стало быть, вся река — к нам пойдет. Всякий уговор на реке будет нашей грамотой писан и нашей печатью давлен. Кто реку созвал — к тому она и съехалась, а созвала её — братчина, коли гонцы наши… — Пальцы сжались в кулак. — Он тебе, дурню, стол головной на всю реку в руки суёт. А ты орёшь, что тебе тяжело нести.

Гордята сидел с открытым ртом. До старика потихоньку доходило.

И тут заговорил молчун.

— А скажи, воевода…

Голос у него был тихий и какой-то пустой. Румяный поперхнулся мёдом, а Гордятина шея хрустнула, так резко он повернул голову. За всё время, что я знал этих людей, человек у свечи сказал одну-единственную фразу. Про Глеба спросил тогда — что с князем будет.

Теперь он говорил второй раз в жизни.

— Сход — дело доброе, кто спорит… Только сочтём и другое, раз пошёл счёт. За короткое время пол реки уже под твоей рукой. Крутец со всей Глебовой землёй. Верх весь, слышим, замирён — до последнего плёса. Устье наше — грамотой да уговором, а всё ж под рукой… — Он повернул голову. Щека ушла в тень, глаз вышел на свет. — И вот ты зовёшь всю реку за один стол. Да только из-за такого стола испокон века выходит один хозяин. Кто зовёт — тот во главе и сидит… Нынче сход, старики. А к жатве — не княжение ли?

В горнице стало слышно, как сопит Путята.

Он не обвинял — в том и штука. Молчун просто рассуждал, очень умело выворачивая, поэтому каждое его слово казалось правдой, к которой не придерёшься. Я это на ус намотал и запомнил.

— Может, и княжение, — сказал я, глядя в тот глаз, что был на свету. — Тебя это пугает? Напрасно… Я вам не новую голову ставлю — я этот стол делаю головным на всей реке. Из-под ножей я вас вытаскивал не затем, чтоб забрать ваш город. А затем, чтоб через него потекло серебро со всех плёсов.