Издалека ее бег выглядел так, словно она едва держится на ногах и вот-вот упадет. Подбежав, она остановилась перед нами и с видом побитой собаки вытерла слезы платком. Все было сделано с целью вызвать жалость у любого, кто на это посмотрит.
Крепко вцепившись в мою руку, Изабель умоляюще заговорила:
– Эйлин, пожалуйста… поговори с его величеством…
Казалось, с ее ресниц вот-вот покатятся слезы.
– Я очень переживаю… вдруг он причинит Херейсу вред…
Она снова промокнула глаза платком, демонстрируя тревогу за своего ребенка. Со стороны это можно принять за проявление чистой и трогательной материнской любви.
– Вы хотите сказать, что его величество из тех, кто способен навредить невиновному?
Только вот эта чистая «материнская любовь» звучала как прямое оскорбление императора. Такие слова недопустимо произносить при мне, его сестре, – даже если Луис и в самом деле вызвал Херейса с намерением что-то ему сделать. Более того, будь это правдой, у меня не было ни малейшего желания останавливать Луиса.
– Ч-что вы?!.
Моя хладнокровная колкость мгновенно сорвала с Изабель маску «несчастной матери», и ее глаза загорелись. На уровне инстинктов она поняла, что еще одно неверное слово, и ситуация усугубится. Но уже в следующую секунду она «взяла себя в руки» и снова разыграла материнскую тревогу за сына.
– Эйлин, это не то, что я имела в виду… я просто волнуюсь за Херейса…
Вполне ожидаемо Изабель снова втянула в разговор Херейса и спряталась за его именем, надеясь, что я войду в ее положение и смягчусь. Возможно, она даже рассчитывала, что я еще и начну извиняться.
Изабель по привычке вновь «пустила в ход» крокодильи слезы. Одной такой слезинкой она намеревалась выставить себя бедной, несчастной свекровью, а меня – злой, своевольной невесткой. Когда-то она и впрямь добилась своего. Эта женщина сделала все, чтобы подрезать мне крылья, лишить опоры и загнать в угол одиночества.
«Но „тогда“ и „сейчас“ – кардинально разные вещи».
Намерения поддаваться и верить ее слезным спектаклям у меня больше нет.
– Мой брат-император прислал приглашение, и мы едем во дворец потому, что он хочет нас видеть. Что именно из этого настолько опасно, чтобы лить слезы?
– Д-да все же прекрасно это знают!..
Взгляд Изабель заметался по сторонам, она пыталась найти поддержку. Но, по всей видимости, слуги не горели желанием вмешиваться: кто-то отвел глаза, другие же опустили голову.
Верно. Именно так все и должно было быть… Порядок вещей таков, что мне нет нужды оглядываться на нее, а для прислуги куда естественнее бояться моей реакции, а не ее. Похоже, осознав, что никто не спешит ввязываться в разговор и выбирать ее сторону, Изабель от обиды прикусила губу. Внутри она вся кипела от злости, но сделать ничего не могла, а потому лишь опустила голову. Увидев это, я просто продолжала смотреть.
В разговор вмешался Херейс:
– Супруга, не поймите неправильно. Она сказала лишнее только из-за того, что переживает за меня.
Как ни крути, но сын он был прямо-таки «примерный». Обняв Изабель за плечи, он начал ее успокаивать.
– Д-да… да, конечно.
Хоть ради того, чтобы сгладить ситуацию, ее сыну и пришлось унизиться, Изабель торопливо закивала, уцепившись за возможность избежать неприятностей. Она даже не поняла, что такими выходками сама же плюет в лицо и себе, и собственному сыну, выставляя их в дурном свете.
От этого зрелища мне захотелось цокнуть языком и закатить глаза, но я просто развернулась и села в карету.
Глава 4. Жизнь во дворце
По прибытии во дворец камергер сопроводил нас на тренировочную площадку. Там я увидела брата, спарринговавшегося с одним из солдат. По правде говоря, это больше походило на одностороннее избиение.
Невольно в голове закралось сомнение: неужто Луис нарочно подстроил все так, чтобы мы застали его именно за спаррингом?