Нечистый Питер: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Около Дани топтался и Глеб, почти закрывая широкими плечами толпу у стенда. Он, как всегда, излучал силу и безмятежность – уверенный во всем на свете будущий премьер Корнилов. Разве что сейчас эту безмятежность оттенило беспокойство, с которым он заглядывал Дане в лицо.

– Эй! – Глеб встряхнул Даню за плечи. – Ты вообще здесь, Старцев?! Земля – кораблю «Союз»!

Встряска оказалась что надо. Даня сморгнул, украдкой впился ногтями в ладонь и вынужден был признать: Глеб явно физически существует, говорит с ним и выглядит более чем живым. Стоящая рядом Ника тоже очень похожа на живую. По всему выходило, что это реальность, не морок, никто никуда не собирается исчезать и… все хорошо?

– Я здесь… – хрипло откликнулся Даня, а потом протянул руку и потрогал Глеба за плечи. Теплые. Настоящие. – Я здесь! – громче и четче повторил Даня. – Что случилось?

– Да блин! – Глеб передернулся, и Даня все-таки заставил себя убрать руки, сунул их в карманы. – Второй раз говорю: Элен Корбо должна была приехать, а теперь хрен. Она то ли заболела, то ли еще что и теперь никуда не едет, объявление вот повесили. Жизелька в трауре, остальные тоже не в восторге. А ты по этому поводу почему-то решил стать зомби.

– Я не зомби, – автоматически отозвался Даня.

– Все зомби так говорят, – авторитетно парировал Глеб.

– Наш зомби просто тоже ждал Корбо, – подала голос Ника. Она уже улыбалась, хоть и несколько растерянно. – Утешься, мой немертвый друг, я тоже ждала. Правда, знаете, это странно, но я не так чтобы серьезно расстроена на самом деле. Возможно, разговоры о ее авторитарных методах обучения не фигня. Не уверена, что хочу к ней в куклы. – Она суховато усмехнулась. – Да и вообще, говорят, у ректора переговоры не то с Марианелой Нуньес, не то с Мисти Коупленд. Вот им бы я показалась, особенно Мисти, она ж вообще рок-звезда!

– Ника правильно говорит! – Даня наконец справился с собой и заулыбался, хоть и получалось, кажется, нервно и бледно. – Хотелось познакомиться с Корбо, но, наверное, нам это и не надо. Мне вообще как-то снилось, что мы с тобой, Глеб, у самого Болле просматриваемся, – он усмехнулся, вспомнив, как проснулся после этого сна и отчаянно жалел, что вернулся в реальность. Не то что теперь.

Тут же Даню обдало холодом: накатили воспоминания об уродливом дуэте с Корбо в пустом зале. Об осколках статуэток. Об острой боли в ногах. Об уверенности, что он гибнет с этим последним прыжком. Даня заставил себя дышать, а потом потянулся к друзьям, обнял их за плечи и, притянув к себе, прижал как можно крепче.

– Старцев, задушишь! – сдавленно засмеялся Глеб. – Ты чего вообще?

– Ничего, – тихо откликнулся Даня и, прежде чем разжать объятия, на секунду стиснул их еще сильнее. – Вы просто оба охренеть какие классные. Мои самые лучшие люди. Куда вы, туда я. И труппа у нас будет одна, чтоб вы знали, я за вами хоть в Большой, в Лондон, хоть в Нью-Йорк. Хоть Зигфридом, хоть двадцатым в кордебалете. – Даня уткнулся Нике в плечо.

Ника осторожно, но решительно вывернулась из его цепких рук. Она улыбалась, польщенно и немного растерянно, помолчала несколько секунд, а потом встрепала Дане волосы:

– Сам ты лучший, Старцев. Хоть и странный сегодня. Пошли. – Взяв обоих под руки, она потянула друзей прочь от стенда. – История балета не ждет. Тем более что нам сегодня обещали какую-то лекцию про традиции и легенды Академии. Говорят, будет какой-то разговор о Классной даме. То ли она Вазем, которая тут бродит после смерти и ищет себе новых звезд вместо Павловой, чтобы не давать остыть и обзывать нерадивыми. То ли вообще Ваганова, – Ника перешла на трагический замогильный полушепот. – Бродит тут и следит, чтобы все следовали ее учебнику и никто не расслаблялся. В общем, надо послушать, а то завалим и никакого нам Большого-Лондона.

Глеб и Даня наперебой засоглашались с ней и двинулись по коридору. Напоследок Даня еще раз осмотрелся по сторонам: стены были твердыми, голоса вокруг – ясными и четкими. Реальность не собиралась распадаться. Улыбнувшись себе под нос, он оглянулся на стенд – и увидел возле него идеально прямую полупрозрачную фигуру в платье Классной дамы. Сдержанно улыбнувшись, она подняла руку в знак прощания.

– Эй, Старцев, а что за кровь на ноге?! – снова раздался голос Глеба. – Может, тебе к врачу, а не на историю?..

Бросив взгляд вниз, Даня действительно заметил кровавый след на лодыжке и на мягкой спортивной туфле. И улыбнулся, счастливо и умиротворенно.

– Да просто ночью поранился. Уже заживает. – Пробившаяся слабая боль показалась даже приятной. – Потом покажусь. Пошли.

И несмотря на эту боль, он зашагал вперед такой пружинистой легкой походкой, как будто никаких травм не было и в помине.

Саша Некрасова. Вольная

Деревянное плечо саднило после меткого удара пятирублевой монетой. Возможно, на кителе даже остался неглубокий резаный след от ее ребра, но Агапееву оставалось только догадываться об этом – по крайней мере, пока не наступит полночь и не отпустит его с бесконечного дежурства. Что сказать: теперь им угрожали только такие смешные снаряды.

Кириллову за последнюю неделю тоже досталось как минимум дважды. Агапеев догадывался об этом по характерной последовательности звуков. Сначала шум шагов и стук каблуков по брусчатке, извещавший о приближении туристов. Потом тихий звон, означавший, что невидимый метатель подбирает подходящую монету. Иногда за этим следовал смех (то громкий и заливистый, то сдержанный – тут как придется) и, в некоторых случаях, глухой стук о дерево (попадание). Дальше почти всегда – звонкий отскок монеты (уже о брусчатку) и в завершение этой симфонии – плеск, оповещающий, что монетка угодила на дно Воскресенского канала. Агапеев любил замечать эти звуки, доносящиеся с той стороны Трехчастного моста, потому что они означали, что туристы метят в Кириллова, а значит, Кириллов все еще там. Казалось бы, не было никаких причин его товарищу куда-то исчезнуть. И все же, поскольку как минимум триста шестьдесят четыре дня в году проходили в полном молчании, такие моменты хоть немного разжимали тиски одиночества.

Агапеев не жаловался на судьбу: как солдату, ему претили проявления слабости. Ему было известно лучше, чем кому бы то ни было, что каждый день этого бесконечного караула был полностью заслужен. Нет такого срока службы, каким может искупить вину солдат, допустивший смерть господина, да еще и сохранивший при этом свою мелкую жизнь. Та ночь, которая отсюда казалась практически сном, ни на минуту не исчезала из его памяти.

До полуночи оставалось едва ли полчаса. Ворота в Михайловский замок давно заперли, и только случайные прохожие, которым не было никакого дела до моста и его стражников, шли мимо по своим делам. Агапеев напряженно вслушивался: в остывающем воздухе пахло тиной, и тишина обступала его пост, отпуская по одной дневные приметы будничной жизни и суеты, а Сашка все не появлялся. Агапеев вспомнил, как неудобно им с Кирилловым приходилось до того, как они познакомились с Сашкой. Когда раз в год, в полночь проклятие истекало, их тела принимали свой человеческий вид так стремительно, что невозможно было удержаться в узкой нише. Ноги не держали, а серый камень за сотни лет стал таким гладким и скользким, что чаще всего они сразу оказывались в воде. К тому моменту, как им с Кирилловым удавалось выбраться на брусчатку, оба были мокрыми до нитки. Неудивительно, что столько десятилетий им не везло.

Вдруг Агапеев услышал долгожданные шаги.

– Заждались, братцы?

Еле уловимый свист, сопровождавший работу насоса, – это Сашка надувает лодку. Агапеев прислушивался к себе: даже спустя столько лет момент освобождения от деревянного плена заставал его врасплох. Он все еще был заперт в деревянном теле, так что оставалось терпеливо дожидаться.

Наконец, лодка была спущена на воду, и по глухому звуку, с которым дерево коснулось камня, Агапеев понял, что Кириллов уже на мостовой. Заливистый звон монет означал, что Сашка по традиции выгреб все содержимое ниши товарища. Впрочем, если бы не деньги, они бы никогда и не познакомились. Шесть лет назад Саша впервые стал свидетелем их превращения, он точно так же спустился в ров, чтобы собрать монеты, оставленные туристами на счастье. Суммы были не бог весть какие, и неизвестно, исполнились ли хоть какие-то мечты самих жертвователей, но Сашкиным маленьким желаниям этого вполне хватало.

Через пару минут в поле зрения наконец-то возникла лодка и Сашкино лицо – загорелое и еще более морщинистое, чем год назад. Сашка вообще старел быстро – это бросалось в глаза то ли потому, что они редко виделись, то ли потому, что Агапеев не старел сам, а ему бы этого, пожалуй, хотелось. От Саши пахло сигаретами, и Агапеев прослезился бы, если мог – запах напоминал табачный, то есть самый прекрасный запах на свете, потому что так пахла, как ему казалось, молодость. Саша бережно вытащил вторую фигурку из ниши (пальцы его были теплыми, а кожа – грубой и шершавой), приподнялся в лодке, стараясь не потерять равновесие, и выложил солдатика на край мостовой. Теперь Агапеев видел перед собой только небо: светлое, бесстыжее, белоночное. Другим он не видел его уже много-много лет, во все остальные ночи обзор заслоняла непреложная каменная кладка канала. Как бы ему хотелось однажды снова увидеть зимнее, почти черное беспросветное небо. Агапеев никогда бы не подумал, что это беззвездное небо станет однажды его мечтой.