Дневник офицера: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Гляди, Зеин, гостя к тебе привел! Принимай, как родного. Да вы, кажись, и правда, родня — похожи! Вот он, товарищ старший лейтенант, и есть наш Байжандиев!

Высвободившись из объятий Богатырева, солдат очутился возле меня, пристально посмотрел мне в лицо:

— Салем!

…Мы сидим в блиндаже за столом и пьем горячий чай. Блиндаж как блиндаж — самый обыкновенный, только входить в него надо нагнувшись. На земляных нарах, тянущихся по обеим сторонам, спят валетом шестеро солдат. Вместо стола — земляная тумба, на ней коптилка, сделанная из гильзы снаряда. Когда мы вошли, за этим столом сидели, склонившись над письмами, два солдата. Увидев мои лейтенантские погоны, они встали, освободив место. Теперь все спят, а мы втроем — я, Зеин и Богатырев — пьем чай.

Потихоньку рассматриваю спящих и опять замечаю то же бросившееся мне в глаза еще в траншее многообразие национальностей. Я уже знаю, что вон тот светловолосый паренек, который лежит на нарах с самого края, Петров — новенький, только что прибыл с пополнением. А тот черный здоровяк, который лежит с ним рядом и храпит во все носовые завертки, мой земляк — алмаатинец Толеубердиев. Третий на этих же нарах, свернувшийся в позе младенца, огненно-рыжий, — Каримов. А с той стороны — украинец Гриценко и армянин Григорян.

— Знаешь! — Богатырев говорит, прихлебывая чай и весело блестя озорными, зеленоватыми при свете коптилки глазами. Брови и ресницы у него совсем светлые, лицо обсыпано бледными веснушками, но глаза — умные, с лукавой хитринкой. Парень, видно, огонь, первый заводила! Не одно разбитое женское сердце должно быть на совести у такого.

— Знаешь?.. — Он со смаком откусывает кусочек сахара. — А ведь мы чуть не заблудились!

Сухари он грызет, как белка: сгрызет целый сухарь, а потом долго, с наслаждением запивает темно-коричневым чаем. Зубы один к одному — белые, ровные, улыбнется — все лицо осветится. Хорош парень, ничего не скажешь! По дороге я как-то не приметил этого.

— Вот, знаешь, до того у нас дело дошло, что товарищ корреспондент даже обиделся на меня. Куда ты, говорит, такой-сякой, меня ведешь? Может, ты меня к самим фрицам завести хочешь?! Какой же ты, говорит, после этого разведчик, и чей еще разведчик, спрашивается!

И вдруг серьезно:

— Если бы не кукушка, может, и правда к немцам бы зашли. Компас у меня, понимаешь, задурил! Не проверил я его перед выходом — вот и сел!

— Компас ли? — теперь и я уже могу добродушно посмеиваться.

— Да что вы, товарищ старший лейтенант! А что дорога неудобная, так мы по таким дорогам ходим, да еще радуемся, что не по открытой плеши шлепаем!

Он отставил пустую кружку.

— По берегу-то на самом виду у немцев, хуже было! Тогда на животе ползали, а они сверху по нашему брату палили… А может, когда и пригодится вам эта дорожка! Вот о Зеине писать будете, ее и опишете.

Лицо у него сделалось сумрачным.

— Много тут наших ребят полегло… И не хоронили. Река уносила!

Он встал, расправил гимнастерку, подтянул ремень.

— Ну, мне пора. Доставил я тебе гостя и самому надо в гости идти. Ночь больно хороша! Прощай, друг! Не поговорили мы с тобой толком… Живы будем — увидимся.

Накинув плащ-палатки, мы вышли проводить его. Постояли под проливным дождем, ничего не видя в густой черноте леса. На небе по-прежнему вспыхивали и гасли ракеты, освещая края свинцово-черных клубящихся туч. Потом из чащи донеслась заливистая трель соловья. Зеин ответил на нее такими же трелями, щелканьем, серебристыми руладами. Изюмские соловьи посылали друг другу прощальный привет. Они переговаривались, как птицы, на своем, только им понятном языке до тех пор, пока шум дождя не заглушил их песни. Мы постояли еще немного и вернулись в блиндаж.

Вешая плащ-палатку на выступ у двери, я спросил: — Куда же это он пошел в такую непогоду?

Зеин вскинул на меня удивленные глаза:

— Для разведчика такая погода — самая хорошая! К фрицам пошел, укрепления их проверять, цели для нашей артиллерии высматривать. Если удастся, на самом торе[1] у фрицев ночь проведет.

Теперь я рассмотрел Зеина. Без плащ-палатки он оказался, довольно высоким, широко расставленные глаза, волосы такие, какие бывают только в юности, — очень густые, черные, блестящие, словно вылепленные скульптором. А на лбу — глубокая продольная морщинка, старящая это юное лицо. Взгляд внимательный вдумчивый. Первое впечатление — очень серьезный мальчик! Возможно, что это впечатление крайней молодости создалось у меня еще и потому, что вся грудь Зеина была увешана какими-то значками. В первую минуту я принял их за ордена, но, сидя за столом, при свете коптилки рассмотрел, что ордена у него только два, остальное просто значки. И эти мальчишеские украшения заставили меня подумать: «Э-э, дорогой, да ты еще совсем зеленый! Стоило к тебе идти!.. Будь он неладен, этот Бексултанов!» Но потом я заметил еще и пять полосок — знаков ранения. Три красные полоски и две золотые — значит, два раза был ранен легко и три тяжело. Два ордена, пять ранений — может, и не зря послал меня к этому мальчику Бексултанов.

Мы не закрыли дверь, и в промежутках между грохотом канонады слышен шум дождя. Это уже не дождь, а ливень! Зеин направился в тот угол, где тускло поблескивали дула винтовок, взял одну из них, протер рукавом, обернулся ко мне и сказал тоном гостепримного хозяина:

— Вы тут располагайтесь, агай! Отдыхайте, а я пойду. Удобства у нас, правда, не очень большие, но выспаться можно.

Я так и ахнул:

— Дорогой! Для этого ли я шел к тебе столько часов? Где поспать — у меня и в редакции найдется! Мне нужно написать очерк в ближайший номер газеты. А ты уходишь?!

— Агай! — он виновато посмотрел на меня. — Я должен идти. У меня задание! Если я вернусь, я буду отвечать на все ваши вопросы… Если не вернусь — мы здесь все снайперы. Поговорите с кем-нибудь другим.

У меня горел материал, горело задание — я должен был завтра сдать готовый очерк в набор и ни о чем другом думать уже не мог.

[1] Тор — почетное место (каз).