Он починил их, потому что имел привычку ремонтировать все, что ломалось.
Дедушка читал внимательно, водя пальцем по каждому слову.
Вскоре он захлопнул книгу и поднялся, чтобы вернуться в гостиную.
Я отскочил от двери и поспешил сесть на свое место.
Из кухни появилась бабушка, осторожно неся в руках большую кастрюлю; водрузив ее на стол, она разлила минестроне по тарелкам.
– Ну что, вкусно? – спрашивала она после каждой отправленной мной в рот ложки.
Она вечно волновалась, что я слишком мало ем.
– Ммм! – кивал я. – Очень.
На следующее утро дедушка взял меня с собой на кладбище.
Он частенько туда ходил, потому что его старые друзья все уже были там.
Обходя могилы, он проверял, чтобы цветы были свежими, надгробные плиты – чистыми и чтобы насекомые не свили гнезд в лампадках.
Все его действия были выверенными и практичными, он привычно совершал их одно за другим, но прежде, чем уйти, он всегда подходил к могиле матери и клал руку на железную оградку, как бы ища поддержки.
Он ненадолго опирался на нее, а затем направлялся к выходу.
В этом еле уловимом, сдержанном жесте его большие пальцы пару раз легонько хлопали по железным прутьям, и даже я, всего лишь ребенок, понимал, что свою маму никто и ни в каком возрасте не готов отпустить на небо.
Однако в тот день, прежде чем уйти с погоста, он подозвал меня к себе.
Это было недалеко от сложенной из камней без раствора стены, окружающей кладбище.
Я подошел к нему.
Он смотрел на вкопанный в землю гладкий серый камень без фотографии.
Верхняя часть камня представляла собой рваную неровную кромку, как бы повторяющую очертания горы.
– Вот здесь, Франческо, видишь?
– Что здесь?
– Кенотаф, – сказал дедушка.
– Но это же могила! – воскликнул я.
– Не совсем, – гордо объяснил он.
– Разве нет?
– Нет.
– А почему?
– Потому что здесь никто не похоронен. Это просто памятник. Чтобы помнить. Это памятник жизни, а не ее завершению.
– А что здесь написано? – спросил я, показывая на выбитые на камне с трудом читавшиеся буквы.
Мои горы – это ты.