Деньги- господа: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Деньги вступают в жизнь западного человека вместе с молоком матери. Первый подарок на рождество — копилка с надписью «Мой первый миллион». В дальнейшем дети получают игрушечную чековую книжку, лото для игры в деньги, сами так называемые «детские деньги». Детская активность в этом возрасте сознательно сводится к денежному выигрышу или расчету. В школе этот навык закрепляется.

Чтобы не быть голословным, приведу примеры, взятые наугад из немецкой грамматики. Совершенство языка Гете и Шиллера демонстрируется здесь на следующих примерах. «Он живет теперь у богатых людей». «Богатые должны помогать бедным». «Сильным принадлежит мир». «Несмотря на помощь своего богатого дяди, юноша не добился успеха в своей профессии». «Знаете ли вы этого знаменитого актера, который живет в дорогом отеле?» И так на каждой странице. Иной раз просто диву даешься авторской целеустремленности. Мне (как бывшему преподавателю русского языка) всегда казалось, что «хороший» и «большой» классические примеры прилагательных. В немецкой грамматике оперируют прилагательными «дешевый» и «дорогой». Все же некоторая скидка на возраст сделана. Вместо слов «деньги» обходятся всевозможными эвфемизмами.

Как проходит воспитание деньгами в более поздние годы, можно судить по фильму, который мне довелось посмотреть.

...Пожилой, опустившийся человек в каком-то подвале, где он, очевидно, обитает, размышляет о смысле жизни. Он ходит по трущобе, время от времени подходя к столу, на котором лежит ветошь. Он поднимает старый чулок, из которого сыпятся монеты. Потускневшие от времени, они только по форме и напоминают марки. Жизнь бессмысленна. Кажется, ничто не может обрадовать старика. Но вот у него мелькает какая-то идея. Он вскакивает, ссыпает монеты в чулок и убегает.

Следующие кадры переносят зрителя в сберегательную кассу. Старик трясет чулки над прилавком. Монеты, звеня, разбегаются. Их звон и движение — олицетворение радостей жизни. Старик оборачивается к зрителю и... с экрана смотрит пожилой, преображенный джентльмен. Он элегантен, самоуверен, полон энергии. У дверей сберкассы его ждет собственный «мерседес», который мчит его к загородному дому. И хотя на протяжении всего фильма джентльмен не произносит ни слова, смысл происходящего ясен: не копите денег, они должны работать на вас. Пущенные в дело, они вернут вам молодость, энергию, место в обществе.

Круг замыкается. От рождения до смерти человек слышит звон монет и шелест банкнот, видит деньги, ставшие эликсиром жизни, ежечасно ощущает их всесильность, на собственном опыте убеждается, что они действительно не пахнут. Скоро он начинает считать, что так и должно быть. Кроме денег, его ничего не интересует. Он становится замкнут, равнодушен, его одолевают комплексы. Алленбахский институт демоскопии так характеризует современного западного немца. Только 38 % из опрошенных взрослых удается непринужденно вступить в разговор с чужими людьми. Остальные неконтактны. Легче всего это удается самостоятельным бизнесменам и людям свободных профессий — 55 %. Особенно контактны подсобные рабочие — 30 %. Еще бы, им приходится искать работу!

Убежденный в демократичности общества «равных возможностей», бюргер берется за дело сам: он начинает делать деньги. К чему это приводит, уже известно. Закон относительного и абсолютного обнищания действует в ФРГ с неумолимой классовой логикой. В один прекрасный день, как пророчествует английский экономист Д. Мид, в стране останется лишь горстка «мультимультимиллионеров и масса неимущих потребителей». В этом «чудесном раю», ожидающем Западную Германию, распределение дохода и капитала будет неумолимо следовать сегодняшней пропорции, когда 1,7 % «сливок» общества владеют 35 % частной собственности.

В ТЕНИ ИДОЛА

апротив ратуши на осевой Принципиаль-маркт пожилой вахтмейстер. Зеленый мундир, клеенчатая фуражка с десятиконечной белой звездой, мягкая кобура под прорезью плаща. Она такая же достопримечательность Мюнстера, как собор или сам епископ. Тип подобран психологически точно. Когда он перекрывает движение и пропускает лишь велосипеды школьников, его пожилое лицо в красной сети морщин — от солнца и непогоды — расплывается в улыбке. Руки в белых перчатках приветствуют нас — иностранных студентов. В ответ на поклон бургомистра он торопится отдать честь. Со стороны это выглядит символично: союз власти и порядка.

У его коллег — «белых мышей» более хлопотливые обязанности. «Белыми мышами» — за белый цвет их машин и мотоциклов — прозвали дорожных полицейских. В грозу и снежную пургу, что особенно опасно где-нибудь в Баварии, они не спеша ползут по автострадам, надоедливо завывая сиренами, словно циклопы, подмаргивая синим глазом — вращающейся вертушкой на крышах своих «фольксвагенов». Они всегда готовы прийти на помощь и делают это достаточно виртуозно. Из нескольких аварий, виденных мною, запомнилась одна, где-то под Вупперталем. На обгонной полосе шоссе лежал человек, прикрытый рогожкой. Он был мертв.

Группа полицейских, вооруженных всеми мыслимыми и немыслимыми инструментами, обмеривала, проверяла, фотографировала место катастрофы, в которой столкнулось несколько машин. Наследникам и оставшимся в живых еще предстояло получить страховку, и тут можно быть уверенным: полиция выяснит все обстоятельства точно.

Пожалуй, самые неприятные обязанности у вспомогательных полицейских отрядов (берейтшафтсполиция). С приглашением и без они заботятся о порядке во время всевозможных публичных церемоний. Конечно, это выглядит достаточно комично: демонстрация, так сказать, волна народного гнева — в сопровождении полицейских мотоциклов, услужливо прокладывающих для нее дорогу в часы пик. Свадьбы и траурные процессии, предвыборные митинги и политические шествия, собрания и карнавалы с благословения законов, а значит, и под сенью полицейской дубинки. Добавьте к этому чисто немецкие изобретения вроде бесчисленных оранжевых будок вдоль автострад с символическим названием «крик души». В них стоят телефоны, по которым надлежит сообщать об авариях и катастрофах. Или отличный хор полицейских, выступающий, скажем, перед рождеством с концертом в каком-нибудь благотворительном госпитале. Становится ясно, почему во всех своих ипостасях полицейский казался бюргеру этаким ангелом-хранителем, апостолом порядка и правды на земле.

Но вдруг неожиданно выяснилось, что у полицейского идола есть тень. Оказалось, что он не только регулирует, но и машет дубинкой, не только защищает, но и убивает. Зеленые мундиры окропились красной кровью. Во время мирной студенческой демонстрации, организованной в рамках закона, был застрелен студент Б. Онезорг. Его убийца, опять-таки в соответствии с существующими законами, был оправдан. Несколько месяцев спустя при усмирении студенческих беспорядков погибли фотограф К. Фринс и студент Р. Шрек. На сей раз полиция сама не стреляла, а только провоцировала столкновения. Но виновные все равно не были обнаружены. В действиях ангелов-хранителей и апостолов на земле отчетливо есть определенная тенденция: дула полицейских автоматов всегда повернуты против бюргера, которого они, согласно закону, должны оберегать. Они защищали газетного короля Шпрингера от его читателей, «демократическое» правительство от его подданных. И именно в таком виде полицейская работа оказалась вдруг самой нужной и необычайно ответственной. Прежние силы уже не справлялись с ней. Было объявлено, что 17 тысяч вспомогательных полицейских слишком мало для поддержания порядка. Срочно набираются еще 4300 плюс специальный отряд для Западного Берлина, в котором особенно сильны левые студенческие организации и который, как известно, ФРГ не принадлежит.

Тень от полицейского идола продолжала расти, смещая привычный образ. И хотя вахтмейстер напротив ратуши так же элегантно жестикулировал в белых перчатках, дети перебегали дорогу сами, взрослые не отвечали на его улыбку.

Престиж полиции был спасен обычным способом: за деньги. Газеты, дотоле возмущавшиеся ее действиями, как по команде, повернули на 180 градусов. Критика уступила место безудержной рекламе. Вот улыбается с газетной полосы «человек на перекрестке» в элегантной, вздернутой на эсэсовский манер фуражке, преуспевающий и молодой. «Всегда новые лица... Профессия, которая сводит вас ежедневно со многими людьми», — утверждает он. «Возможно, именно в полиции вам предоставляются особые шансы?»— спрашивает другой, более пожилой, но не менее самоуверенный полицейский. «Вербуйтесь, вступайте, достаточно лишь открытки с Вашим адресом».

Мне пришла дерзкая мысль: а не попытаться ли мне побывать в полицейской школе имени Курта Зеверинга, которая так настойчиво зазывала граждан? Какие такие «особые шансы» они им предоставляют? Я не стану рассказывать, как это удалось осуществить. У журналистов тоже есть свои секреты. Скажу лишь, что был не только первым журналистом, но и вообще первым советским гражданином, побывавшим (по своему желанию) в гостях у западногерманских полицейских.

...Четвертушка бумаги, отнюдь не рассчитанная на обычное словоизлияние. Несколько непривычный стиль — не поймешь, то ли приглашают, то ли приказывают явиться. Будем считать, что приглашают: «Вам разрешено посещение школы. Предлагается время 9.00. К назначенному времени прошу Вас прибыть в главную канцелярию». Подпись: Геберт. Чувствуется, это уже не газетная реклама. Люди заняты серьезным делом, попробуй не прибудь. Поэтому без пяти девять с моим товарищем, как и я, студентом Института публицистики, стоим у огромных, забранных решеткой ворот. Приглашение служит пропуском. Часовой улыбается, вызывает подчаска. Нас ведут по длинным коридорам в приемную, оттуда в кабинет. Из-за стола поднимается господин Г. Геберт, оберрат (чин, соответствующий нашему полковничьему), заместитель директора школы.

Вспоминая сейчас нашу беседу, думаю, что господин Геберт вполне мог бы сам сниматься для полицейской рекламы. Военная выправка в сочетании с великолепной пластикой движений. Хорошо поставленный негромкий голос с уверенными интонациями. Манеры хлебосольного хозяина, любителя пива и радостной жизни. Мы провели вместе несколько часов, и, откровенно говоря, он вызвал у меня восхищение. За чашкой кофе остроумный, радушный хозяин, словно у себя дома — особняк, два авто, сад, — а не в полицейском кабинете, излагал свои взгляды.

— Русские? Я сам и, насколько мне известно, мои друзья относимся к ним хорошо. У нас русские вызывают симпатию своей революцией. Конечно, так, как они жили, жить было нельзя. Все это есть в программах школы: абсолютная монархия, французская революция, царская Россия, русская революция. Мы мыслим достаточно широко, чтобы понять, как необходима была России революция. Новый строй, новое государство всегда вызывают симпатии прогрессивных людей. По традиции полицейские чиновники — люди социал-демократических взглядов, но примерно одна треть придерживается более левых убеждений. Среди полицейских есть люди, настроенные даже... прокоммунистически. Да, я сам читал Ленина и Маркса. Кое-что из их трудов есть у меня дома...

«Стоп, — произношу я мысленно, — конец преамбулы». И он действительно останавливается. Я уже привык к такому началу. Многие немцы, с которыми я разговаривал в ФРГ, или участвовали в Сопротивлении или имели друзей коммунистов. Это вам говорят в первые же минуты знакомства, одновременно вручая визитную карточку. Зато я не встретил ни одного, который попытался бы вспомнить, что он убил или повесил кого-нибудь. Господин Геберт — не исключение.

— В школе нас не интересуют настроения воспитанников. Собственные взгляды могут пригодиться им только дома: там занимайтесь словесной эквилибристикой сколько угодно. Первая заповедь полицейского гласит: как человек ты можешь исповедовать любые мысли, как чиновник при исполнении своих обязанностей ты обязан молчать. Политика — не наше дело. Мы стоим на почве закона и этому стараемся научить своих воспитанников. Они должны здраво мыслить, правильно оценивать события в рамках закона. Мы предлагаем им различные источники, сталкиваем противоположные точки зрения. Тут для нас незаменимы те люди, о которых я уже говорил: преподаватели с различными взглядами. Работая с воспитанниками, они излагают все «про» и «контра». Так лучше усваивается суть нашей демократической конституции. Наш девиз— древняя поговорка: «Суров закон, но закон».

Чтобы еще раз подтвердить свою мысль о «независимости» полиции от политики, он ссылается на то, что профсоюз, в который входят полицейские, выступал против «чрезвычайных законов». Профсоюз настаивал, чтобы в случае войны полицейские не использовались как регулярное войско, а сохраняли свои «гражданские обязанности». Для них это чревато тяжелыми последствиями в случае, например, плена. Полицейские считают себя гражданскими людьми на государственной службе и всячески подчеркивают, что у полиции и бундесвера разные обязанности, задачи, права. В конце концов соответствующее исправление было внесено. Не правда ли, лишнее доказательство того, что полиция хочет лишь верно, а главное законно служить государству?

И, наконец, последнее.

— С годами становится труднее служить. Когда-то я начинал в этой самой школе. Все было куда доброжелательнее: отношение населения, реакция газет, то, что называют теперь общественным мнением. Сегодня полицейскому нелегко работать, и не только работать, но и жить. Люди избегают носить форму. Все словно сговорились против нас. Сплошь и рядом во время уличных беспорядков страдает столько же полицейских, сколько и студентов. Но газеты сообщают лишь о студентах, а о нас забывают...

Я молча слушаю господина Геберта, вежливо киваю ему, а сам думаю: что если бы привести полковника к присяге — говорить правду, всю правду, только правду... Как бы выглядела тогда наша беседа?

Верит ли он сам в «независимость» полиции от политики? В ее «надклассовость»? Ведь эти понятия давно стали мертвыми словами, как и породившие их когда-то «свобода», «равенство», «братство». Полицейского бюргер видит только в анфас, выдаваемый за целое, играющий на самом деле сугубо декоративную роль. Трудно даже представить, что делается ради создания в представлении народа образа «демократического», «народного» полицейского. Легенда о нем исходит прежде всего из необходимости и вытекающей отсюда законности существования полицейских войск. И эта необходимость, конечно, толкуется в полном соответствии со стремлением выдать буржуазное государство за народное, а его законы и мораль — за общечеловеческие, надклассовые. Каждая земля имеет свои отряды, свою строгую иерархию подчинения полиции штатским властям. («Помните, у Монтескье? — напомнил мне полковник. — Та же идея рассредоточивания власти. У нас никому не дано злоупотреблять своим положением».)

Утвердив полицейского на почве закона, легенда (разумеется, за государственные деньги) широко рекламирует его как человека. Постепенно население привыкает к «другу» и «советчику», обаятельному образу «человека на перекрестке», всегда готовому прийти на помощь.

Вахмейстер предстает в глазах бюргера этаким стражем порядка, вознесенным над толпой и страстями, над политическими партиями и земными схватками. Для него существует только закон. Чтобы избежать той непопулярности, которой обладают в глазах широких масс бундесвер и военная служба, функции полиции и войск резко разграничены. «Поэтому-то наши формирования подчинены министерству внутренних дел, а не военному, — предупредил Геберт. — Бундесвер не имеет никакого влияния на нас, хотя мы и работаем в контакте».

Таков официальный образ западногерманского полицейского. Но стоит заглянуть в тень, отбрасываемую идолом, перед глазами предстает иной мир. Как в приглашении, присланном мне, здесь все по-военному твердо, четко, целесообразно и, если нужно, жестоко. Ничего лишнего, никакой игры в демократию. Все подчинено идее укрепления существующего порядка и государственности. Это понимаешь с первой же минуты. Нет, далеко не каждый может стать полицейским, хотя широко разрекламировано, что на службу принимают «без оглядки на происхождение, расу, вероисповедание, религиозные или политические взгляды».

Прежде всего поступающий обязуется в любое время защищать «западногерманскую демократию», гарантированную конституцией. Кроме того, он должен обладать «хорошей репутацией», окончить «народную школу», не иметь за собой «никакой вины» и т. д. (Разумеется, под «хорошей репутацией» и отсутствием «вины» понимается прежде всего политическая благонадежность.) Необходимо к этому добавить: «особенно хорошее физическое сложение и рост не менее 168 см» (я привожу только важнейшие из девяти условий, которые обязательны при поступлении на полицейскую службу). Ясно, что не всякий может рассчитывать попасть в школу Карла Зеверинга, отнюдь не офицерскую — первую ступень на долгом пути восхождения к комиссарским звездам.