— Двух открытых огней без необходимости не будет.
Прасковья Ивановна кивнула. Сегодня мы впервые пришли к согласию по вопросу, где ни один из нас не представлял интересы кота.
— До завтра, Алексей Николаевич.
— До завтра, Прасковья Ивановна.
Она вышла. Дверь закрылась, ключ повернулся в наружном замке. Через несколько секунд её шаги пересекли двор, скрипнула калитка, затем стало тихо.
Я не спешил уходить от двери. Проверил ручку, внутреннюю задвижку и свой ключ. Всё держалось. После этого прошёл через жилой коридор в переднюю. Верхний замок закрылся сразу. Нижний сначала отверг ключ, потом принял его, но поворачиваться не пожелал. Я прижал дверь плечом и повторил попытку. Замок издал тяжёлый щелчок.
Я прошёл в контору, затем в наборную. Проверил дверь бумажного склада, рабочий вход и окно, возле которого Прасковья Ивановна днём вытирала пыль. Верхний замок склада был закрыт. Нижний я не трогал. Способность учиться на чужом предупреждении не выглядела выдающимся достижением, но за первый день следовало ценить и её.
Кота нигде не было. Он либо вышел через лаз под сараем, либо находился в темноте и считал, что моё вечернее обходное движение не заслуживает внимания. Обе возможности меня устраивали. Я вернулся в контору.
Дом после ухода Прасковьи не стал беззвучным. Дерево потрескивало, где-то в стене шуршало, во дворе изредка постукивала доска. С улицы доносились скрипы колёс позднего экипажа, голоса прохожих и лай собаки. Каждый звук имел обычную причину, хотя я пока не знал, где именно эта причина находилась.
Настороженность в незнакомом доме была полезна. Воображение — значительно меньше. Оно уже предлагало второго владельца ключей, забытого родственника, ночного заказчика и мышь, способную вынести приходную книгу по частям. Я оставил версии без развития и зажёг свечу.
Огниво потребовало нескольких попыток. Первая искра исчезла, вторая зацепила трут, но погасла, пока я подносил его к фитилю. На третьей свече удалось объяснить, что от неё требуется. Пламя поднялось, задрожало и осветило лишь стол и ближайшую часть комнаты.
В прежней жизни свет включался сразу и заполнял помещение до тех пор, пока не перегорала лампа или не приходил счёт. Здесь его приходилось добывать вручную, охранять от сквозняка и время от времени обслуживать щипцами. Даже темнота требовала постоянного участия владельца. Я поставил подсвечник на стол Михаила.
Деловые книги, доставленные Лапшиным, стояли возле шкафа. Личные бумаги лежали отдельно. За несколько часов они успели превратиться из имущества покойного в мои единственные источники сведений. Люди, способные дать объяснения, либо умерли, либо знали только свою часть. Бумаги хотя бы не удивлялись вопросам.
Я начал с конторских книг. Первая оказалась приходной, вторая расходной. На корешках стояли годы, на страницах — имена, суммы, краткие назначения платежей. Почерк Михаила Андреевича был ровнее почерка Алексея, но читать при одной свече всё равно приходилось медленно. Цифры я разбирал быстрее слов. Они были единственной частью столетия, не требовавшей перевода. Доходы. Расходы. Бумага. Краска. Починка. Жалованье.
Отдельные суммы ничего не объясняли без сравнения их с другими, но порядок их написания уже становился виден. Типография при Михаиле Андреевича действительно работала. Деньги приходили от заказчиков и почти сразу тратились на материалы, людей и дом. Иногда между этими событиями оставался остаток. Иногда — на странице книги была только аккуратно проведённая черта. Я перевернул несколько страниц и закрыл книгу.
Полный разбор занял бы не один вечер. Сейчас мне требовалось установить срочное: кому должны заплатить завтра, какой заказ просрочен и ждёт ли утром у двери человек с правом забрать часть имущества. Лапшин утверждал, что заказы исполнены, а работники рассчитаны или отпущены. Его словам я доверял больше, чем своему умению за один вечер понять бухгалтерию 1841 года. Значит, немедленной производственной катастрофы в книгах не было.
Я отложил их в сторону. Следующая папка содержала счета и расписки. Часть относилась к прошлому году, часть — к нынешнему. Некоторые листы были погашены пометками Михаила, другие просто лежали один за другим. Я прочёл несколько верхних строк, но ничего, что требовало бы немедленно бежать по ночному городу с мешком серебра, не нашёл. Это не означало, что долгов не существовало. Это означало только, что они не лежали сверху с удобной надписью.
В прежней жизни проблема тоже редко называла себя правильно. Обычно она приходила под именем «небольшая задержка», «временный кассовый разрыв» или «партнёр, с которым надо отдельно поговорить». Бумаги Михаила держались старомоднее, но принцип сохраняли. Я сделал на чистом листе три короткие пометки: «Дом. Типография. Личные бумаги». Под первыми двумя оставил место. Третью строку подчеркнул и посмотрел на стопку писем.
Именно личные бумаги могли объяснить, зачем Михаил вызвал племянника из Америки. Письмо в карете говорило о болезни, встрече и делах, которые следовало привести в порядок. Дом и типография уже были переданы по завещанию. Если Михаил имел в виду только имущество, Лапшин справился бы с объяснением без всякой тайны.
Следовательно, оставалось нечто, чего душеприказчик не знал. Или нечто, что существовало только в надежде Михаила успеть поговорить лично. Я разложил письма по размеру, не вскрывая их. Одни находились в конвертах, другие были сложены и перевязаны лентами. Встречались деловые записки, приглашения, короткие ответы. Часть адресовали Михаилу Андреевичу, несколько — просто Михаилу Ветрову. Некоторые подписи я не мог разобрать.
На дне стопки лежала связка старых писем, перехваченная выцветшей лентой. Я видел её у Лапшина. Тогда она отличалась от остальных бумаг лишь возрастом и тем, что душеприказчик отдельно подчеркнул: частную переписку он не читал. На связке не было записки Михаила, распоряжения или имени человека, которому её следовало передать. Только лента. Я положил связку перед собой и не сразу коснулся узла. Деловые книги перешли ко мне вместе с предприятием. Бумаги на дом — вместе с домом. Право читать чужую переписку выглядело менее ясным. Наследство давало доступ к ящику, но не обязательно право на каждую мысль, которую умерший сохранил внутри.
В прежней жизни после смерти человека родственники получали телефон, компьютер и пароли, записанные в блокноте. За несколькими значками открывались разговоры, фотографии и письма, которые покойный никогда не собирался показывать наследникам. Здесь пароль заменяла лента. Она не могла запретить чтение и потому целиком полагалась на характер человека за столом. С моим характером она была знакома меньше часа.
Если внутри находилась обычная личная переписка, любопытство не давало мне права читать её до конца. Если Михаил спрятал здесь объяснение вызова, отказ заглянуть стал бы удобной нравственностью за чужой счёт. Я мог сохранить собственную деликатность и пропустить обязанность, ради которой Алексей пересёк океан. Нужно было установить предмет.
Я решил прочесть начало верхнего письма. Не больше, чем потребуется, чтобы понять, относится ли оно к наследству, неоконченному делу или частной жизни Михаила. Лента затянулась туго. Я поддел узел ногтем, осторожно ослабил и положил ленту на стол. Верхний лист был сложен несколько раз. Бумага пожелтела, сгибы сделались мягкими, след сургуча потемнел. Чернила побурели, но почерк оставался крупным и уверенным. Автор писал не на ходу и не экономил место. Я придвинул свечу.
«Милостивый государь Михаил Андреевич! Я вновь полагаюсь на Вашу преданность и на слово, данное Вами сохранить всё до конца жизни. Умоляю Вас: никому не рассказывайте о той ночи. Особенно моему мужу и детям. Ни теперь, ни через годы, ни перед самой смертью…»
Я остановился. Женщина. Муж. Дети. Ночь, о которой нельзя говорить. Преданность Михаила и обещание молчать до конца жизни. Самая очевидная версия сложилась быстро и не потребовала знакомства с губернскими порядками. Михаил хранил письма замужней женщины. Она знала о его преданности, доверяла ему тайну и требовала скрыть случившееся от собственной семьи. Любовная история? Похоже. Тайная и, судя по сроку обещания, не особенно счастливая.
Я откинулся на спинку кресла. Дом оставался пуст. Читать дальше мне никто не запрещал. Именно поэтому продолжать стало неловко. Михаил умер. Женщина из письма, вероятно, тоже принадлежала далёкому прошлому. Ни один из них уже не мог возразить, объяснить выражение или попросить закрыть лист. Мне достались не только имущество человека. Мне досталось право случайно узнать то, что он предпочёл не рассказывать при жизни. Право выглядело сомнительно.
Я посмотрел на лежавшие рядом конторские книги. Они сообщали о бумаге, краске, жалованье и платежах. Там каждый вопрос имел законное основание. Письмо отвечало на вопрос, которого я пока не задавал, и делало это слишком охотно. Тем не менее, именно такая тайна могла быть тем самым обстоятельством, которое Михаил собирался объяснить лично. Возможно, он хотел уничтожить письма. Возможно, вернуть их семье женщины. Возможно, просто не успел перебрать собственный стол. Четыре версии. Ни одного факта.
Я снова прочёл первые строки. Слово «преданность» позволяло считать связь личной. Обещание молчать до смерти делало её опасной. Упоминание мужа и детей не оставляло сомнений, что огласка могла задеть живых людей. Любопытство уже получило достаточно пищи и пыталось представиться ответственностью. Я знал этот приём. В прежней жизни человек часто объяснял желание узнать чужую тайну заботой, необходимостью принять решение или стремлением разобраться до конца. Формулировка становилась благороднее, мотив оставался прежним. Но и закрыть письмо после первого абзаца, возможно, означало оставить без ответа единственный вопрос, ради которого Михаил вызвал Алексея домой.
Я положил ладонь на следующий сгиб. В конторе было тихо. За стеной потрескивало дерево. На улице прошёл человек; его шаги приблизились к дому. Свеча горела спокойно, бумаги лежали тремя аккуратными стопками, ключи находились возле локтя. На несколько минут возникла видимость, что всё подчиняется установленному мной порядку. Требовалось лишь дочитать письмо и решить, куда его положить. Я расправил следующий сгиб. В переднюю дверь постучали. Не робко и не наугад. Три тяжёлых удара прозвучали уверенно. Нежданный гость явно знал, что хозяин уже вернулся.