За последние недели мне досталось необычно много новых званий. Дворянин — без собственных воспоминаний. Американец — без Америки. Дуэлянт — после одного выстрела в воздух. Теперь ещё и печатник. С этим званием, впрочем, возникала небольшая трудность. Климов собрал набор. Рогов снял оттиск. Даже Егор разбирался в кассах лучше меня. Моими были заказчик, текст, срок и счета. При таком распределении заслуг звание печатника следовало носить без лишней заносчивости.
Я повернул лист к свету. И всё же именно печатник из всех моих новых званий нравился мне больше. Дворянство я получил вместе с чужой биографией. Американское прошлое существовало главным образом в рассказах окружающих. Дуэль тоже трудно было считать достижением, особенно с учётом того, куда я целился. А этот лист появился при мне.
В прежней жизни я работал со словами. Можно было провести хорошее выступление, найти нужную формулировку, подтолкнуть, помочь увидеть выход. Дальше результат уходил вместе со слушателем. Иногда он возвращался через месяц в письме. Иногда через год. Иногда ограничивался бодрым обещанием начать новую жизнь с понедельника. Здесь понедельник означал совсем другое. В понедельник Сабуров приедет за сотней приглашений. Ему можно будет сколько угодно рассказывать об американском качестве, но считать он, скорее всего, станет по-русски. Я усмехнулся.
Завтра к первому оттиску должны прибавиться сто экземпляров. Тогда заказ перестанет быть обещанием и станет стопкой бумаги, которую можно перевязать и вручить клиенту. В этом была приятная определённость. Я отодвинул первый оттиск подальше от края стола. Выходило, я действительно стал печатником. По крайней мере, пока рядом не было Климова, способного потребовать доказательств.
Глава 15
В субботу утром я заметил на правой руке Егора несколько свежих царапин. Спросил, где он успел их заработать. Ответ оказался предсказуемым только наполовину. Кот. Егор попробовал его погладить и получил по руке.
А вот объяснение случившегося ученик уже разработал самостоятельно. Сабурову кот позволял значительно больше потому, что у поручика имелись усы. У кота тоже. Этого совпадения Егору хватило для теории. До собственных усов ему оставалось ещё несколько лет, поэтому эксперимент пришлось отложить.
Утро в мастерской началось с проверки формы. Свет падал из окон на верстатки, на металлический набор, на приготовленные листы. У пресса пахло вчерашней краской, деревом и металлом. На полу ещё белела бумажная пыль. Контрольный оттиск поднесли к окну. Несколько секунд его разглядывали при свете. Потом лист отложили в сторону. Пресс заскрипел.
Первое время я стоял рядом. Чистый лист занимал своё место. Краска на форме поблёскивала. Тяжёлый рычаг шёл вниз, дерево отвечало протяжным скрипом, где-то внутри механизма ударяло железо. Потом лист снимали, и на нём появлялись чёрные строки.
Следующий. Ещё один. Через несколько минут отдельные движения слились. Шорох бумаги, скрип, удар, снова бумага. Иногда ритм ломался: оттиск подносили ближе к окну, переворачивали, откладывали в сторону. Потом пресс снова начинал своё дело.
Я попытался считать. Дошёл до одиннадцати. Кажется. После этого решил, что владелец типографии имеет право пользоваться более совершенными средствами учёта — людьми, умеющими не сбиваться.
Выполненная работа заполняла мастерскую постепенно. Утром возле пресса лежала высокая стопка чистой бумаги. К полудню она заметно осела. На другом столе, наоборот, прибавилось листов. Свежие оттиски раскладывали не впритык один к одному; некоторые занимали последние места на досках, и тогда приходилось искать новые.
Запах краски становился насыщеннее. Я несколько раз возвращался в контору, но дверь оставлял открытой. Оттуда уже не было видно отдельных рук и листов. Слышался только пресс. Скрип. Короткий удар. Пауза. Снова скрип. Я попытался заняться своими делами, но через несколько минут обнаружил, что жду следующего удара. Он означал ещё один отпечатанный лист.
Вот это мне нравилось. До сих пор типография умела очень убедительно превращать деньги в бумагу, краску, жалованье и прочие необходимые расходы. Впервые процесс шёл хотя бы немного в обратную сторону.
После полудня я снова вышел в мастерскую. Там стало тесно от отпечатанных листов. Они лежали на столах и досках, сохли, тускнели по мере того, как схватывалась краска. Несколько экземпляров лежали отдельно — один оказался смазан, на другом печать вышла хуже.
Я потянулся к ближайшему листу.
— Алексей Николаевич.
Руку я убрал. Климов прошёл к форме. Рабочая субординация в типографии складывалась своеобразно. Жалованье выдавал я. Свежую бумагу мне трогать запрещали.
К вечеру чистая стопка почти исчезла. Пресс остановился. После целого дня его скрипа тишина сперва показалась неправильной. Ещё несколько минут в мастерской шуршала бумага, переставляли доски, освобождали проходы. Потом и эти звуки стихли. Отпечатанные приглашения оставили сохнуть до следующего дня.
В воскресенье типография оставалась закрытой для всех, кроме нас. Пресс молчал. В мастерской не было субботней суеты; пахло вчерашней краской, на столах сохли приглашения. Мы пришли только закончить заказ.
Теперь приглашения брали в руки. Их смотрели при дневном свете, перебирали, откладывали те, где обнаруживался изъян. Хорошие листы переходили на чистый стол и там постепенно собирались в ровную стопку.
Я наблюдал за этим с куда большим уважением, чем ещё неделю назад смог бы признать. Напечатать сотню оказалось недостаточно. Нужно было получить сотню, за которую потом не придётся извиняться.
Ближе к полудню начали считать. Первый счёт закончился раньше сотни. Из запаса добавили ещё несколько хороших экземпляров. Посчитали снова. Сто. Я пересчитал сам. Тоже сто. Не потому, что кому-то не доверял. Просто первый заказ моей типографии заслуживал личного участия владельца хотя бы на том этапе, который не требовал знания ремесла.
Никто не вспомнил о том, что сегодня выходной. Все будто бы соскучились по «настоящей» работе. Готовые приглашения выровняли и убрали до понедельника. Стопка получилась неожиданно небольшой. Несколько дней разговоров, обещанное Сабурову американское качество, первый оттиск, субботний скрип пресса — всё это теперь можно было поднять двумя руками.
В понедельник после открытия я задержался в мастерской. Утренний свет лежал поперёк верстаток. В раскрытых кассах тускло поблёскивал металл, на длинном столе разбирали вчерашнюю работу, возле окна уже лежали приготовленные листы. После субботы запах краски въелся в дерево и теперь смешивался с бумажной пылью. Пресс молчал, зато мастерская жила другими звуками: шуршала бумага, звякали литеры, двигалась тяжёлая деревянная рама.
Из передней донёсся голос:
— Алексей Николаевич!
Сабуров сумел войти в дом раньше самого себя. Кот выскользнул из-под верстатки и направился к двери. Через несколько секунд поручик появился на пороге.
— Готово? — спросил он.
— Доброе утро, Николай Аркадьевич.