— Те, которые могли понадобиться, чтобы склонить к тому или иному решению довольно влиятельных людей, — усмехнулся Тифлисов. — Безупречная система.
Он снова посмотрел на экран.
— Полагаю, изначально курорт и правда был просто очень дорогим курортом, который гарантировал тишину. А потом вы начали приглашать сюда людей, способных управлять компаниями, банками, фондами, целыми отраслями. Людей, решения которых могли изменить жизнь тысяч других людей.
Фатима молчала.
— А Марко тем временем строил им дома.
Тишина.
— Виллы. Офисы. Резиденции. Кабинеты. И почему-то в каждом таком доме появлялась возможность услышать то, чего слышать никто не должен был.
Он кивнул на экран.
— А потом раз в год эти люди приезжали сюда.
— На Белый прием, — сказала я.
— Именно. И Максвэлл уже знал, у кого какое слабое место.
Фатима медленно повернулась к нему.
— Вы все слишком упрощаете.
— Тогда усложните.
Она ничего не ответила.
Вадик усмехнулся.
— Я попробую сам. Предположим, два человека не могут договориться. Один собирается сорвать сделку, второй — нарушить старое обязательство. Или кто-то решил сделать то, от чего пострадает другой человек, семья, компания…
— Или любовница, — подсказала я.
— Дарина.
— В данном обществе это тоже вполне вероятная категория пострадавших.
Эштон бросил на меня тяжелый взгляд.
Я решила больше не развивать тему.
— Не все можно решить в суде, — наконец сказала Фатима. — Есть вещи, которые вообще не попадают в документы. Слово, данное человеку. Обязательство перед его семьей. Условия сделки, о которых никто никогда не напишет на бумаге.
— Потому что иногда такую бумагу лучше не показывать прокурору, — заметил Тифлисов.
Фатима посмотрела на него.
— Оттого, что об этом не принято говорить в приличном обществе, этот мир не перестает существовать. И там тоже есть люди. Жены. Дочери. Матери. Дети. Те, кто не имеет никакого отношения к тому, что делают мужчины, но почему-то очень часто расплачивается именно за них.
Она замолчала.
И вдруг ее лицо дрогнуло.
— Если бы тогда существовало что-то подобное… возможно, моя дочь была бы жива.
Голос сорвался.