Bleach: Император душ. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На это место он смотрел дольше, чем на всё остальное.

От меча так не уходят. После обычного клинка остаётся тело, а душа сходит с него целой и отправляется на новый круг. Чтобы выгореть вот так, дочиста — чтобы духовное тело испарилось без следа, а под ним остекленел грунт, — искру надо было запустить изнутри, своей же рукой. А та, что он вложил в каждого из своих на случай Пустого, сама, без хозяина, против шинигами не срабатывает — не на то заточена. Значит, золотоокий сделал это сам. Ещё живой, ещё в ясном уме, под чёрными клинками — дотянулся до искры и поджёг её, зная, что сгорит вместе с ней.

Он никого к этому не неволил и никого не учил умирать. Просто вложил каждому в душу последнюю возможность — на ту секунду, когда уже всё, когда выбора, казалось бы, нет. Воспользоваться ею или уйти обычной смертью — это он оставил за ними. Этот — воспользовался.

Имени его он не помнил, лиц на тракте мелькало много. Но то, что оборвалось у него внутри ещё там, за двадцать вёрст, когда он сидел за ужином и вдруг почувствовал, как глохнет один из вложенных огоньков, — теперь лежало перед ним стеклянным шлаком и медленно остывало.

Что-то внутри стихло и заперлось — окончательно, без обратного хода. Осталась ровная, ледяная тяжесть. Без слов. И без спешки — спешить было уже некуда.

Он отвёл взгляд от чаши и медленно перевёл его на застывшие чёрные фигуры.

Меч вышел из-за спины мягко, без единого звука. Два года этот клинок копил в железе его силу, впитывал её слой за слоем и ждал своего часа — а в дело пошёл только теперь, впервые. Он повёл им раз, другой, примеряясь к весу, — буднично, без всякой торжественности, как мужик пробует косу перед тем, как выйти на луг.

А в следующий миг пространство смазалось.

Золотой росчерк прошёл сквозь улицу, между чёрными одеяниями, — низко, ровно, одной непрерывной чертой. Через удар сердца он снова стоял в провале, там же, откуда шагнул, и меч уже опускался к ноге — с него стекали последние капли света.

Секунду ничего не менялось.

Потом головы разом сошли с плеч — будто по единому беззвучному приказу. Тела повалились мешками, кто где стоял, и кровь толчками пошла в пыль — на пороги, на колодезный сруб, на обронённую сталь. Один обезглавленный так и не понял, что мёртв: постоял ещё мгновение, покачиваясь, с занесённым мечом, — и только потом завалился набок. На улице стало тихо. Только мерно и мокро капало где-то в темноте.

Самого крепкого он не тронул. Не из милости: офицер ещё держался у плетня, на подломленных коленях, и нужен был целым. Хотелось поглядеть, чего стоит боец Готэя посерьёзнее этого рядового мяса — и заодно прикинуть, какому месту в их хвалёной лестнице отвечает то, что тянуло от офицера по сенсорике. Эту лестницу он до сих пор знал только со слов старого дезертира да по выцветшим обрывкам прежней памяти — а тут стоял на коленях живой, тёплый образец. Грех было не пощупать.

Он шагнул из провала. Под ногой чавкнула натёкшая лужа — тёплая. Давивший на офицера вес он чуть отпустил — ровно настолько, чтобы тот мог дышать и ворочать языком.

Кудо со свистом втянул в обожжённую грудь воздух; мокрые от боли и ужаса глаза держались за гиганта и отказывались верить тому, что видели.

— Имя, — сказал он. Голос был ровный, почти деловой, будто он спрашивал у возчика на тракте, что за товар в телеге. — Имя и звание.

Кудо разлепил пересохшие, склеившиеся губы. Вышло не сразу — горло перехватило сгустками, — и то, что он выдавил, было рваным, мокрым сипом:

— …Кудо. Дзэнсабуро. Двадцатый офицер… Одиннадцатого.

Герой кивнул, укладывая цифру в уме — рядом со слепком чужой силы, что давила сейчас ему на чутьё. Двадцатый по списку, а тянет вот столько. Значит, выше, у самой вершины, сидят те, к кому придётся приглядываться всерьёз и загодя. Но это потом.

— Зубы сожми, двадцатый офицер Кудо, — посоветовал он.

Кудо моргнул — на обожжённом лице это вышло криво, одно веко слушалось, другое лишь дёрнулось. Он не понял. Он всё ещё цеплялся за привычное, за то, на чём стоял всю службу: что он офицер Готэя, что за спиной у него отряд и устав, что перед ним пусть и страшная, но всё-таки тварь из руконгайской глуши, с которой при должном терпении можно сторговаться или которую можно перетерпеть.

Сообразить, что торговаться не выйдет, он не успел.

Тяжёлая подошва вошла ему в лицо раньше, чем мысль доехала до конца. Выверенно — ровно с той силой, чтобы сорвать с земли, но не размозжить череп. Кудо опрокинуло навзничь и швырнуло через плетень, вон из посёлка, в темноту. Он пропахал спиной длинную полосу по выгону, перевернулся через голову, проехал ещё пару шагов на лопатках — и замер в борозде, уставившись в чёрное небо.

За плетнём начиналось чистое поле — ни изб, ни живых, голая земля под звёздами. Туда герой его и отправил намеренно: чтобы то, что сейчас будет, осталось на пустом месте, а не среди тех, кто ещё дышит в посёлке.

Он перешагнул поваленные колья и двинулся следом. Не торопясь — спешить было некуда, а посмотреть хотелось.

///

Кудо ворочался в борозде, выхаркивая землю пополам с кровью, и никак не мог продохнуть. А когда сквозь муть до него дошло, что гигант идёт — идёт спокойно, неторопливо, и это спокойствие было страшнее любого крика, любого замаха, — злость подняла его раньше, чем включился рассудок. Он выдрался из борозды на четвереньки, потом на ноги, шатнулся. Занпакто он так и не выпустил — и пальцы сами стиснули рукоять.

— Дави, Тэцугума!

Меч вздулся в руке. Лезвие пошло уродливыми буграми, налилось дурной чугунной тяжестью и раздалось вширь, оборачиваясь короткой гранёной колодой. Не клинок — кувалда, утыканная кривыми шипами, и шипы эти лезли из железа прямо на глазах, нарастая из той силы, что Кудо вгонял в оружие. Следом, толчком, вспухло и давление: рейацу ударило во все стороны, придавило траву к земле, спрессовало воздух так, что его стало слышно. На обычную душу такое легло бы каменной плитой — переломило бы хребет, не дав охнуть.

На героя не легло ничего.

Кудо этого не разглядел. Он выпрямился во весь рост, харкнул под ноги грязью с кровью, и на перекошенном, обгорелом лице проступила старая, годами копившаяся, въевшаяся под кожу обида: