Bleach: Император душ. Том 1: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Двадцатый… — он оскалился разбитым ртом. — Да я по силе давно в лейтенанты гожусь! Давно! Кабы не мой капитан — гнида, что меня с первого дня терпеть не может, — ходил бы уже в лейтенантах! А не сторожил эти богом забытые помойки!

Герой не ответил. Просто держал меч у бедра и ждал — с тем терпеливым, почти ленивым вниманием, с каким смотрят на чужую работу, прежде чем взяться самому.

Кудо принял молчание по-своему. За страх, за оторопь, за то, что приграничный выскочка наконец сообразил, на кого нарвался. И пошёл в атаку.

Колода рубанула воздух — и тот не выдержал: перед самим ударом покатился вал спрессованной силы и выломал дёрн там, куда железо даже не дотянулось. Борозда вспахалась сама собой, комья брызнули в стороны. Герой легко качнулся вбок, пропустил его мимо. На втором замахе ушёл под удар, поднырнул, скользнул в сторону — и не ответил. Третий встретил клинком наискось и свёл вниз; колода с тяжёлым треском ушла в землю по самый верхний шип, выбросив фонтан грязи в человеческий рост, — и на миг показалось, что гиганта тряхнуло, что он едва удержал клинок, едва устоял на ногах.

Кудо это и увидел. Ровно то, что хотел увидеть.

— А-а! — выдохнул он, оскалясь шире, и в горле у него заклокотало что-то вроде смеха. — Вон оно как!

И погнал напролом — так, как гнал всю свою долгую службу: вперёд, в лоб, давя массой и валом силы, не давая твари ни вздохнуть, ни оторваться. Колода ходила всё тяжелее, со свистом, шипы рвали воздух, поле за спиной героя превращалось в перепаханное месиво. Тот пятился. Уходил, скользил, сводил удары в сторону, в землю, ни разу не огрызнувшись в ответ, — и Кудо читал в этом отступлении ровно то, к чему привык за десятки лет: загнал. Дожимает. Ещё чуть-чуть, ещё один удар — и всё.

Один замах прошёл так близко, что вал силы хлестнул мимо щеки и швырнул герою в лицо горсть мокрой глины. Тот мотнул головой, сплюнул землю и не сбился с шага. Кудо взвыл что-то торжествующее — задел, наконец-то задел, достал! — и вложился ещё сильнее, без передышки, без расчёта, как бьют, когда уже чуют близкую кровь и теряют голову. Колода доставала то слева, то сверху, то наотмашь; герой уводил её вскользь — в землю, в пустоту, мимо, — и каждый отбитый, ушедший в никуда удар выгрызал из поля новую яму. А Тэцугума жрала своё: к десятому замаху Кудо уже хватал воздух сквозь зубы со свистом, рубаха на спине взмокла, и новые шипы лезли из железа всё медленнее, всё мельче. Он этого не замечал.

Он гнал противника к старой промоине — туда, где вывороченный водой пласт земли вставал глухой глиняной стеной и деться было уже некуда: ни вбок, ни назад. Тупик. Герой упёрся в него спиной, развёл руки. Открытый. Без выхода.

Вот оно.

Кудо запрокинул колоду над головой — всю, без остатка: весь вал, всю тяжесть, всё, что Тэцугума скопила за этот бой, последнее, на что ещё хватало его выгорающих сил. Удар, что сносит сруб под корень. Он уже знал, что попал, уже видел, как сейчас распластает тварь по глиняной стене, уже набирал в саднящую грудь воздух для торжествующего крика ей в лицо…

Колода пошла вниз.

Герой просто поднял левую руку.

Голую ладонь — навстречу шипастой чугунной туше, навстречу всему накопленному, спрессованному валу. Не клинком. Не уклоном. Не блоком. Просто рукой.

И железо встало.

Встало намертво, в воздухе, прямо в раскрытой ладони, будто кувалду вколотили в гранитную скалу. Вал, что должен был размазать героя по стене, — угас об эту ладонь, не дойдя до кожи и на палец. Шипы замерли. Под ладонью сухо, коротко хрустнуло — ближний нарост лопнул от чудовищного встречного нажима и осыпался вниз ржавой окалиной.

Кудо налёг. Всем телом, всей дурью, всей силой, что ещё держалась в выдыхающейся, оседающей Тэцугуме. Колода не сдвинулась ни на волос. Будто он навалился не на руку, а на гору — на саму землю.

И вот тут — не от слов, а от этой мёртвой, абсолютной неподвижности у себя в руках — до него дошло. Всё. Разом. Что тварь ни разу за весь бой не оборонялась по-настоящему. Что увод в землю, испуг, шатание — всё это ему аккуратно, по кусочку скормили. Что промоина, глиняная стена, тупик — всё это время его вели за нос, как телёнка на верёвке, и он сам, своими ногами, своей злостью пришёл точно туда, куда его вели. Что лучший удар его жизни стоит сейчас в чужой раскрытой горсти — и не весит ровным счётом ничего.

Спесь сползла с лица за один удар сердца.

Герой разжал правую руку — и его собственный меч упал в грязь, звякнул о камень, лёг плашмя. Ненужный. Лишний.

А освободившейся правой, не примериваясь, коротко и точно он вбил кулак Кудо под дых.

Без замаха, с одного места — но в этом коротком ударе было ровно столько силы, сколько надо. Кудо подкинуло, сложило пополам — и он рухнул в борозду кулём, разевая рот, скребя пальцами грязь, не находя в груди ни глотка. Тэцугума выпала из разжавшейся руки и, лишившись хозяйской подпитки, тут же опала: съёжилась, сбросила шипы, со скрежетом стянулась обратно в обычный подточенный клинок и легла поодаль — сама по себе, тусклая железка.

Герой шагнул ближе, опустился рядом со скрюченным, хватающим воздух телом на корточки. Взял за волосы — без злобы, без надрыва, как берут за шкирку приблудного пса, — и повернул обгорелое лицо к себе.

— Перед тем как пойдёшь на перерождение, — сказал он буднично, почти мягко, — ответишь мне на пару вопросов.

///

Сколько это длилось — из посёлка не видели. Поле лежало пустым, посёлок остался за плетнём, в темноте, и ночь над выгоном стояла тихая, глухая, без единого звука, кроме того, что было между этими двоими.

Наконец герой поднялся с корточек. Повёл плечами, разгоняя застой, и сказал — почти любезно, в спину распластанному, мелко вздрагивающему телу:

— Спасибо, офицер. Ты очень помог.

Он пошёл к брошенному в грязь мечу.

И только теперь, когда он отвернулся и золотой свет от его тела лёг на борозду сбоку, стало видно, что осталось от Кудо. Глаза — спёкшиеся, белёсые, выжженные дотла капли в обугленных провалах. Ушей нет. На месте носа — чёрная корка. Грудь под распоротой формой была вскрыта тонкими, идеально ровными, прижжёнными по краям разрезами — аккуратными, как на анатомическом столе. Свет входил туда неглубоко и точно, как раскалённый щуп в умелой руке, и держался ровно столько, сколько нужно, чтобы человек оставался в сознании, в памяти — и говорил. Кудо не кричал. Кричать было нечем: связки спеклись ещё в начале. Он только сипел, тонко, на одной ноте, и пальцы его слабо, бессмысленно царапали глину.