Собака сорвалась с места и кинулась в мою сторону. Считанные секунды на то, чтобы среагировать — я сбросила рюкзак и вырвала оттуда пенал, из которого в траву посыпались ручки и карандаши. Дрожащим протезом сжала синюю ручку, поднялась, и в тот же момент подоспевшая собака совершила прыжок. Я успела лишь выставить перед собой металлический протез руки, а пёс вцепился в него и стал бешено дергать головой, так и норовя сорвать механизм с кости.
Ребята улюлюкали и орали, а меня внезапно охватило то самое ощущение — когда время замедляется, всё вокруг становится неважным, теряет очертания. Остаётесь только вы двое — ты и враг, и исход может быть только один — смертельный.
Время почти остановилось.
Я холодно прицелилась, взяла размах и, вложив в удар все силы, вонзила сжатую в кулаке ручку собаке прямо в основание носа. Конец ручки с хрустом вышел из её нижней челюсти, прыснула кровь, доберман отпустил протез и, истошно завывая, принялся хаотично метаться и наматывать беспорядочные круги по полю. Сделав пяток кругов, животное упало, кувыркнулось пару раз в траве и затихло. Его лапа дёрнулась в последний раз — ещё секунду оно было хищником, а теперь — просто мясо. Как я. Как мы все.
Пока я дрожащими руками собирала канцелярские принадлежности и укладывала их в рюкзак, стояла гробовая тишина. Я ушла, провожаемая ошарашенными взглядами малолетних шакалов. Никто из них не последовал за мной — даже Лопес, который перепугался до такой степени, что не решался даже подойти к собаке, пока я не ушла.
Мне, впрочем, нужна была справедливость.
Через три дня я подкараулила Винсента на выходе из мужского туалета и предварительно выкраденной из спортзала килограммовой гантелей превратила его лицо в кровавую кашу. И пока я била его, я видела не его толстую морду, теперь начисто лишённую самодовольного выражения, а перекошенную ужасом физиономию Гарри Маккейна…
Парикмахерши нависали надо мной и чего-то ждали, осуждающе сверля глазами.
— Знаете, — тихо произнесла я. — Я иногда жалею, что меня тогда оттащили, и я не успела добить вашего выродка.
— Да как ты смеешь, тварь?! — Женщина налетела на меня, осыпая неумелыми ударами наотмашь. — Мой любимый сыночек! Ты поганая мразь, террористка!
Я поспешила ретироваться и выскочила на улицу. Вслед мне неслись злобные проклятия и брань, но это ничуть не испортило настроения — наоборот, я чувствовала удовлетворение и внутренний подъём…
За день я обошла весь городок, побывав в страховой компании, на мойке машин, в гостинице, салоне связи, медицинском центре… Везде я получала отказ в той или иной форме. Наверное, всё дело было в протезах. Впрочем, было больше похоже на то, что моя слава далеко опережала меня, и никто не хотел брать на работу столь одиозного персонажа…
Перекусывая булкой, купленной в той самой пекарне, с которой я начала свои мытарства, я сидела теперь на краю фонтана на площади и ждала автобус. Тело гудело от долгой ходьбы, а звезда Мю Льва скрылась за белое двухэтажное здание мэрии, неумолимо склоняясь к закату. Мой позитивный настрой медленно таял, уступая место привычной уже мрачной пустоте. Позади раздавался заливистый ребячий хохот вперемежку с ритмичным скрипом, и я обернулась — в догорающее небо на качелях взмывали девочка и мальчик, оба лет десяти от роду. Вверх и вниз, вперёд и назад…
И вдруг меня пронзила стальная, беспощадная ясность: я больше не ребёнок. Дети на качелях были по-настоящему счастливы — так, как могут быть счастливы только дети. Дома их ждут любящие мама и папа, горячий ужин и игрушки, а завтра они отправятся в школу и будут носиться по коридорам, строить друг другу рожицы и галдеть без перерыва. Никто не отберёт у них самое сокровенное, самое искреннее время жизни — детство…
Когда я была маленькой, я верила в доброту. Каждый Новый Год ассоциировался не с приближением конца, а с Дедом Морозом. День Рождения знаменовал собой яркий праздник, и каждый день я просыпалась в ожидании какого-то доброго чуда жизни — будь то красивая птичка, севшая на подоконник, грибной дождь, а то и просто голубое небо над головой. Я защищала деревья от мальчишек-хулиганов, которые по ним лазали, норовя обломать ветви, а с приходом весны бережно выпускала на волю выбравшихся из оконных рам сонных мух.
Душа была чиста. Но всё изменилось.
Сложно сказать, в какой момент — с убийством ли мерзавца Маккейна или с осознанием того, что все мои друзья погибли, а я не смогла этому помешать. Внутри на месте души зияла чёрная пустота, источавшая холод. Жизнь как будто превратилась в неинтересный уже фильм, который хотелось промотать до конца, поставить на полку и никогда больше о нём не вспоминать. А то и просто выключить на середине…
Прибыл дочиста вылизанный, сияющий сочной зеленью автобус, и я среди прочих пассажиров заняла место у окна. Рядом никто не садился, будто сторонясь искалеченных души и тела, а я меланхолично глядела в окно на облитые багрянцем заходящего солнца верхушки деревьев. Автобус тронулся, и за стеклом поползли низкие домики.
Краем глаза заметив движение сбоку от себя, я обернулась. На соседнем месте сидела благовидная худощавая старушка в очках и с палочкой. В салоне было полно свободных мест, но ей зачем-то понадобилось сесть именно рядом со мной.
— Не возражаешь, внучка? — тихо поинтересовалась старушка, поправив седую шевелюру.
— Не возражаю, но и восторга не испытываю, — честно сказала я и отвернулась обратно к окну.
— Как тебя зовут?
— Лиза, — буркнула я.
«Опять лезут с расспросами… Сейчас начнутся нравоучения. Оставили бы уже меня все в покое…»
— Я вижу, Лиза, тебе нелегко пришлось сегодня, — сказала старушка. — Тяжёлый выдался день?
— Бывало и похуже, — вздохнула я.
«Похоже, она от меня так просто не отвалит. Придётся выслушивать…»
— У меня тоже день не очень, — сообщила она. — Вот, ездила справки собирать. Внучок мой тяжело болен, а родители его непутёвые по притонам шляются. Алкоголики, всю свою жизнь пропили, и ребёнка своего бросили, ну а я… Как же я его оставлю?
Я посмотрела на неё. Она сидела, сгорбившись, и тряпочкой протирала свои очки. Я не нашла ничего лучше, чем выпалить какую-то банальщину:
— В этом мире чересчур много глупости и зла.