… — Нет ни меня, ни тебя… Мы теперь плод чьего-то воображения…
Оборачиваюсь и в ужасе закрываю руками рот, подавившись собственным криком. В паре метров, не касаясь земли, в воздухе висит рыжеволосая Аня. Тело её испускает слабое свечение, голова безвольно свешена на бок, а в животе зияет чёрная рана. Из-под разодранной окровавленной кофточки на слой жижи на бетонном полу с глухим стуком капает кровь. Девочка поднимает голову, улыбается одними губами и, поманив за собой рукой, мягко разворачивается и плывёт прочь, едва подсвечивая лежащие вдоль стен накрытые белыми простынями недвижимые тела.
Я должна идти. Я ни о чём не думаю — ведь если думать, можно тут же сойти с ума. Я просто должна идти, и я иду вслед за ней, шлёпая босыми ногами по полу, покрытому ровным слоем крови, мимо аккуратно уложенных тел — лишь бы не оставаться здесь, в темноте.
За монотонными шагами вслед за призраком я теряю ощущение времени… и вдруг Аня растворяется в воздухе, а руки мои натыкаются на влажную каменную стену. Обернувшись, я вновь вижу прямо перед собой всё ту же решётку, которая отрезала меня от тёмного, устланного мертвецами коридора в тридцатисантиметровом клочке пространства. С той стороны решётки стояла Вера и глядела на меня с невыразимой грустью в глазах. На ней — рабочая роба, волосы заплетены в небрежный хвост.
«Вера, ты ведь жива, правда?!» — кричит надежда внутри меня.
— Верочка, я что-нибудь придумаю! — вторю я своей надежде.
Просовываю руку сквозь прутья решётки, чтобы коснуться подруги, но никак не могу до неё дотянуться.
— Нет, ты ничего не придумаешь. — Печаль в её глазах сменилась снисходительностью, она улыбнулась и покачала головой. — Не смогла тогда, не сможешь и сейчас. Ты ничего не можешь, беспомощная… Никчёмная.
— Я смогу, я исправлю всё! — Волна отчаяния накрывает меня, и слёзы выступают на глазах. — Только дайте мне вернуться назад!
— Ты же знаешь, что ничего невозможно вернуть, — легко, почти небрежно произнесла Вера. — Время движется только в одну сторону, и ты его упустила.
Силуэт её задрожал, покрылся рябью, словно осенняя лужа на холодном ветру. Вера начала таять, и через секунду последние клочья серого тумана растворились в воздухе.
— Я подвела вас всех! — Не в силах больше держаться на ногах, я сползла по решётке на колени — прямо в кровавую лужу. — Подвела! Простите меня! Если можете, простите!
Тело не слушалось, содрогаясь от беззвучных рыданий, а коридор заполнялся шёпотом многочисленных голосов, раздающихся из-под белой материи. Всё громче, громче и громче…
— Заверши начатое…
— Сделай это…
— Мы ждём тебя…
— Заверши…
— Иди вслед за нами…
— Мы встретимся на другой стороне…
Разлепив глаза, застланные влажной пеленой, я увидела прямо перед собой в луже крови свёрток пропитанной алым материи. Машинально взяла его, взвесила в руке. Всхлипнув, прошептала:
— Я всех вас подвела… Я должна была быть с вами, но вместо этого пыталась всех позабыть… Выкинуть из памяти…
Дрожащими руками я размотала лезвие ржавого скальпеля, зажмурилась, и, отведя его в сторону, с силой дёрнула на себя…
Вскочив, ошалело таращусь в пустоту. Сердце бешено колотится, скомканное одеяло лежит в стороне, а глаза обжигает едкая соль. Провожу рукой по животу — крови нет… Снова этот сон. В который уже раз этот ненавистный сон, в котором я проживала ночь за ночью — каждый раз будто впервые…
Я полулежала на небольшой кровати в комнате, раскрашенной в приятные пастельные тона. Справа дышало свежим ветерком чуть приоткрытое окно, утренняя прохлада щекотала кожу, а за стеклом сквозь ветви акации проглядывало ярко-голубое с белизной небо. В отдалении щебетали птицы.
Свесив вниз металлические протезы ног, я тяжело вздохнула. Ночные кошмары преследовали меня с тех самых пор, как Марк демобилизовался «по семейным обстоятельствам», и нас с ним отправили на транспортном корабле домой — на его родной Пирос. Сколько времени прошло с тех пор? Два года? Да, что-то около двух с половиной лет. Эти месяцы я провела за разбитой партой в местной поселковой гимназии, и несколько недель назад после серии экзаменов отгремел выпускной вечер. С того самого момента и началась моя взрослая жизнь.
Обучение в гимназии далось с трудом — будучи объектом насмешек и издевательств однокашников, я осознала, что выход у меня только один — давать жестокий отпор. Любое неосторожно сказанное в мою сторону слово — и я срывалась и беспощадно избивала обидчика, колотила изо всех сил, невзирая на боль. Несколько раз я оказывалась на грани исключения, и каждый раз дяде Алехандро, моему отчиму и отцу Марка, приходилось сглаживать конфликты. С местным шефом полиции мы были знакомы лично — я была частой гостьей в участке. Скоро в школе меня стали бояться и просто обходили стороной.
Я была совершенно одна — и меня это устраивало.
Когда я окончила выпускной класс, гимназия со вздохом облегчения распрощалась со мной. Продолжать же обучение я уже не могла — все три местных высших училища отклонили мою кандидатуру с обтекаемыми формулировками, но было понятно: никто не хотел связываться с проблемным подростком. Не помогло даже вмешательство дяди Алехандро, которого очень многие знали и уважали.
У меня не было ни прошлого — оно осталось на Кенгено, ни настоящего — оно было украдено Каптейном, ни будущего — оно теперь заволакивалось серым туманом…
Дом был пуст. Марк рано утром ушёл на службу, а дядя Алехандро на своём небольшом комбайне трудился в поле — в отдалении слышалось мерное тарахтенье двигателя. Моя очередь доить корову и заниматься курятником была вчера — мы по очереди работали по хозяйству, — поэтому сегодня я смогла поспать подольше. Переборов себя, я встала с кровати, вытерла мокрые глаза, натянула летнее платье, кое-как причесалась и, заправив постель, спустилась на кухню.