Позади челнок обрушивался на воду, сминая волны и брызги в пену, разгоняя катера и лодки, словно в панике. Ветер от его нагнетателей бил в спину шквалом, и солёные брызги резали кожу.
Неимоверно долгая секунда растянулась, готовая лопнуть, и в этот момент неподалёку деликатно, почти вежливо скрипнул ржавый металл. Створка стоящего рядом проржавевшего гаража приоткрылась, и на песок спустился слегка сгорбленный седой старичок. Низенький, одетый в аккуратный костюм, с тростью наперевес, светило археологии Рональд Мэттлок собственной персоной неторопливо приблизился и встал между нами — отделяя нас от застывших в недоумении бойцов, от чёрных джипов, от обескураженных военных полицейских. Из глубин его глазниц струилось холодное бирюзовое сияние, точь-в-точь как у той чудовищной гусеницы по имени Томас из давным-давно позабытого сновидения, из другой жизни.
«Мэттлок?! Но он же… Он жив?! Чёрт возьми, КАК? И почему СЕЙЧАС?!»
Старый археолог сделал взмах рукой и разжал ладонь — и в мою сторону метнулся чёрный бесформенный свёрток размером с кулак.
Скрипящие шестерни времени с лязгом цеплялись за что-то, их тянула вспять незримая и непоколебимая сила, а скомканный кусок пластика летел всё медленнее и медленнее, и в какой-то момент замер в воздухе между нами. Время окончательно остановилось, и воцарилась полная, звенящая тишина; бойцы в чёрном и полицейские превратились в окаменевшие изваяния; высоко в небе одеревенела одинокая любопытная чайка. Дисперсная пыль, разносящаяся в стороны от промышленного корабля, повисла вокруг миллионом крошечных кристаллических капель.
Я смотрела в эти нечеловеческие бирюзовые солнца, и внутри моей головы, минуя уши, прямо в центр сознания пророс тихий, печальный голос:
— Я не вмешался тогда. Не спас Марка. Мои предупреждения оказались пустым звуком, — с нотками горечи и сожаления звучал он внутри моего сознания. — В этом моя вина, но я понял — бездействие не сохраняет будущее. Оно его хоронит. Зная, что случится сегодня, я не мог просто наблюдать, потому что после этого… я не смог бы смотреть в зеркало. Поэтому я вмешиваюсь сейчас. Надеюсь, я буду прощён за меньшее из двух зол… А теперь… уходите.
Выдохнув эти слова, Мэттлок вздрогнул всем телом, тонкая алая нить показалась из ноздри и упёрлась в верхнюю губу. Он не смахнул её — лишь на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл, сияние в них разгорелось с новой силой.
Искорки водяной пыли поползли по воздуху вокруг меня, набирая скорость, оседая на разгорячённой коже; возвращался неистовый рёв корабельных двигателей, смешиваясь с сиреной полицейского автомобиля, запоздало ползущего по склону в нашу сторону, в объезд стоящего поперёк гравийки джипа.
Машинально среагировав, я на лету поймала скомканный кусок пластика — самый обычный полиэтиленовый пакет. Толкнув Софи в спину, закричала:
— БЕГИ И НЕ ОБОРАЧИВАЙСЯ!
Шестерни времени, сорвавшись с паузы, набрали обороты и закрутились во весь опор. Сквозь искрящуюся водяную взвесь я бросила последний взгляд на профессора — опёршись на свою трость, он просто стоял ко мне спиной, — и мы побежали.
Щурясь под шквалом горячих брызг, вкладывая последние силы, мы неслись по ходившему ходуном причалу, а за спиной громыхнул выстрел — одиночный выстрел табельного пистолета. Через мгновение следом за ним на уши обрушилась целая какофония — вбирая в себя стрёкот автоматов, хлопки пистолетов, треск пуль по стали, звон бьющегося стекла — она заглушала рык стального чудовища, лежащего на воде перед нами…
Несколько мгновений — и впереди обрыв, а до ревущей межзвёздной машины ещё добрых три десятка метров. «Вплавь? Нет! Утопим ноутбук! Лодка!»
Я сиганула в ближайшую лодчонку и включила резак. Белый луч вспыхнул, а канат, тонкий, как сухожилие, моментально обгорел и порвался. Софи уже сидела на скамье, прижимая ноутбук, а я швырнула в неё скомканным пакетом, схватилась за вёсла и только сейчас взглянула в сторону берега.
Картина ада, застывшая на мгновение, врезалась в сетчатку.
Справа — полдюжины бойцов трусцой бежали к пирсу, левее — полицейская машина, расстрелянная, как решето, оседала на спущенных колёсах. Из распахнутой двери свешивалась безвольная рука в синем рукаве. Гигантский чёрный джип зиял открытыми дверьми, в его нутро двое убийц затаскивали тёмный бесформенный тюк сражённого подельника, а ещё трое почти в упор с брызгами стёкол расстреливали военный гравилёт из автоматов. Возле глайдера один из чёрных боевиков застыл над двумя фигурами в фисташковой форме у глайдера. Короткие, глухие хлопки. «Добивает…»
Рональда Мэттлока не было — вместо него у самого среза воды, вытянувшись по швам, стояло оно. Долговязое, бледное, как погребальная свеча — в безупречном строгом костюме, ослепительно белой рубашке, синем галстуке — и неизменных чёрных очках, скрывающих всё.
Оно стояло неподвижно, по струнке. Я чувствовала, как сквозь уже знакомую дыру в психике оно проникает ко мне в нутро своими червями-пальцами и слепо шарит там в поисках невидимых рычагов, за которые можно взяться. Кнопок, на которые можно нажать. Оно искало слабину…
— Лиза… — голос Софи был сдавленным, чужим.
Она судорожно натягивала плотный пакет на блестящий от влаги лэптоп, а я дёрнула вёсла. Ещё. Ещё. Плечи горели, но лодка поползла вперёд, противясь волнам и горячему ветру. За моей спиной «Тридцать девятый» приглушил рёв, снижая тягу, будто приглашал нас в свою стальную пасть, а Софи, словно младенца, прижимала к груди свёрток в полиэтилене. Её глаза, огромные, налитые слезами и ужасом, смотрели сквозь меня. То в душу, то куда-то в пустоту за моей спиной, где маячил антрацитовый корпус спасения — или новой ловушки. Она просто решила не замечать тех, кто с берега выцеливал её спину.
Мёртвенно-бледные пальцы-черви наконец нащупали в моей душе покрытое шрамами, но тёплое, живое пятнышко — мои чувства к Софи. Впились в него когтями — и бездонный провал разверзся подо мной, увлекая в беззвучную, беспросветную пустоту.
— Некуда бежать. Незачем. — Голос разлагающегося мертвеца шелестел не в ушах, а в самой кости черепа — мой собственный голос, вывернутый наизнанку, прогнивший изнутри. — Выкинь бесполезный хлам. Бесполезных людей… Ты же знаешь, всё это — прах. Ты всегда знала. Значение имеет только конец. Он — единственная истина.
— А любовь? — спросила я — тихо, но твёрдо — у тёмных провалов глаз, источающих могильное зловоние. — Я, кажется, впервые её почувствовала…
— Химический сбой умирающего организма, — отрезала тьма, и её дыхание запахло пылью на крышке саркофага. — Судорога. Конвульсия. Бессмысленный всплеск нейромедиаторов, который ничего не меняет. Хватит дрожать. Хватит убегать. Доведи до конца то, о чём всегда мечтала…
«Но я хочу любить», — упрямо пульсировала последняя мысль, как вызов. — «Хочу! Я должна любить!»
— Должна? Хочешь? — голос тьмы стал почти ласковым, и от этой ласки сворачивалась кровь. — Ты хочешь любить? Тогда вспомни, что случается с теми, кого ты любишь. Все, к кому ты прикасалась, сгорели. Потому что ты не любовь, а пламя. Пламя не любит — оно пожирает.
Перед глазами встало лицо Марка — в том самом, залитом кровью купе. Потом — Рамон с глазами, в который уже больше не теплился человек. Потом — Элли, исчезающая в болотной ряске.
— Да, — прошептала я. — Они сгорели, потому что я была рядом. Потому что я была. Потому что они выбрали быть со мной, даже зная, чем это кончится.
— Они не выбирали. — Тьма крепла, впиваясь в виски ледяными когтями. — Им просто не повезло оказаться рядом с тобой. Ты неспособна любить, — шелестел голос, и каждое слово входило в череп, как медицинский зонд, выскабливая извилины. — Ты — инструмент. Заточенный. Твой единственный смысл — это острый край. Зачем ты ломаешь себя об эту… мягкость? Твоё предназначение — убивать… Старик больше не помешает. Он мёртв. Ты почти свободна, остался последний шаг… Сделай то, что у тебя получается лучше всего.