— Шестьдесят шесть миллионов лет назад — очередное вымирание. Динозавры, птерозавры, морские завропсиды… — Андроид взглянул на меня, словно проверяя, слежу ли я за его мыслью. — Знаешь, что самое забавное? Человечество до сих пор гадает, был ли это астероид. Оно ищет причину, как будто причина важнее результата… Все существовавшие в мезозое экосистемы были полностью разрушены. Как и все предыдущие разы, на месте старой жизни заколосилась новая, и вскоре — уже в начале палеогена — Землю населили птицы и млекопитающие. Начиная с Земного позднего плейстоцена, который растянулся почти на сто тысяч лет, и заканчивая нашими днями, сотни и сотни видов мегафауны — животных тяжелее полусотни килограммов — вымирают и бесследно исчезают, замещаемые венцом творения — человеком…
— Ты хочешь сказать, что то, что произошло с Кенгено и Циконией — это очередной природный катаклизм? — перебила я его уточняющим вопросом.
Постепенно становилось очевидным, к чему вёл лежащий на койке кибернетический оратор. Словно выйдя из транса, он посмотрел на меня и улыбнулся.
— Природный? Отнюдь нет. Теперь, с приходом Жнеца мы встречаем новый проворот колеса жизни, с хрустом перемалывающего всё живое на своём пути. Нам нужно всего лишь слегка подтолкнуть падающего человечка — вместе со всей его многовековой историей, которая для мироздания есть мгновение. Раз… — Короткий взмах ресниц над немигающими глазами. — И через мгновение вечность сметает накопившуюся пыль с поверхности бытия. А нам с тобой, Лиза, повезло стать современниками этих событий.
— Но я не хочу такого конца! — в сердцах воскликнула я. — Я видела, как гибнут люди! Я сама чуть не погибла и когда-то даже поклялась отомстить…
— Отомстить Вселенной? Это весьма амбициозно…
— Это никакое не очищение, а попросту массовое убийство! — заключила я.
— В таком случае чем оно отличается от любого другого массового убийства? Или убийства одиночного? Чем оно отличается от щенка, утопающего в деревянном ящике? Я знаю, чем — лишь числом. Количеством оборванных жизней, единицами и нулями.
— Но любая жизнь…
— Бесценна? — Улыбка его стала ещё шире. — Это говорит мне серийный убийца?
Я молчала, ведь он был прав. Заявлять такое после того, как отправишь на тот свет десятки людей — пусть, наверное, ужасных и злых, — мягко говоря, странно. В голове мелькнуло:
«Да, чёрт дери, я убийца! Но я убивала, чтобы защитить, чтобы отомстить, чтобы хоть что-то исправить! А ты… убиваешь идеи».
Наконец я нашла правильные слова:
— Ты убиваешь будущее. И смеешь называть это «очищением».
— Забавная штука — жизнь, — продолжал он. — Мы секунду за секундой собираем её, словно пазл, из кусочков, которые подбрасывает судьба. Из мыслей, слов, решений, поступков и крутых поворотов мы пишем книгу своей судьбы. Но беда в том, Лиза, что не любая книга попадает на полку библиотеки. И даже если она этого удостоится, рано или поздно библиотека будет смыта потопом, снесена ураганом или попросту сгорит от неосторожно брошенной спички. Ты ещё не осознала этого, но время придёт, и ты поймёшь, что ничто… Абсолютно ничто не имеет смысла…
Я полулежала в кресле, прикрыв глаза. Этот робот-философ, разливший по лазарету море своей выстраданной максималистской философии, вызывал у меня жалость. Каким должен быть жизненный путь, который привёл его к столь безнадёжным выводам? И неужели к ним может привести всего одно событие?
И самое ужасное заключалось в том, что я его прекрасно понимала. Я сама много раз ходила по краю этого обрыва, мы были с ним похожи: он разуверился в людях из-за одного щенка в ящике, а я — из-за трупов в интернате. И мы оба нашли свой смысл в разрушении. Только он возвёл это в космический принцип, а я… самозабвенно, с упоением и самоотдачей мстила. И в этом было моё единственное, жалкое преимущество перед ним.
Но… в то же время я понимала, что сходство наше — обманка. Оптическая иллюзия двух зеркал, поставленных друг напротив друга. Он узнал, что человек — как представитель вида — способен обречь беззащитное животное на гибель изуверским способом, ну а я видела, как люди обходятся друг с другом. Он мстит человечеству — абстракции, понятию, ошибке в коде мироздания. Я же мстила тем, у кого есть лица — тем, кто спал спокойно после того, как резал детей в интернате. Он хочет стереть вид. Я хочу, чтобы конкретные люди перестали видеть сны. И в этом — не моё преимущество даже. В этом уже пропасть между нами.
Будто бы услышав мои мысли, он произнёс:
— Все мы во что-то верим, даже если не знаем, во что. Я пришёл к вере в Очищение потому, что разуверился во всём остальном. Я стоял у истоков «Интегры» задолго до первого прихода Жнеца, и когда он пришёл, он вдохнул вторую жизнь в нашу организацию. И если до этого мы были лишь одной из боевых группировок Сектора — с громким именем, безусловно, — то после мы обрели прочнейший стержень. Смысл, если угодно.
— Какой ещё, к чертям, смысл? — фыркнула я. — Рушить построенное другими и ломать людские судьбы?
— Ты говоришь про теракты? За убийство себе подобных люди платят хорошие деньги, а нам нужно было развиваться… Нет. Смысл заключается в том, чтобы поспособствовать Очищению, молчаливо встать на его страже, пока время само делает своё дело…
Будь он человеком, я бы подумала, что у него горячечный бред. Не укладывались в голове его рассуждения, которые отлично ложились в концепцию какого-нибудь фильма с героями, фанатичными злодеями и неизбежным спасением мира в конце. Здесь и сейчас они вызывали у меня недоумение, граничащее с шоком.
— Наше время уходит, я это чувствую, — сказал он, и по лицу его вновь пробежала болезненная рябь. — Задавай свой следующий вопрос.
— Почему ты оказался на Дактиле, взаперти и в полном одиночестве? — после некоторых раздумий спросила я.
— Когда Жнец прибыл во второй раз, я вернулся туда, где началась жизнь «Интегры». Я передал свои дела, ушёл в автогибернацию и должен был угаснуть там, где всё началось. Моя роль стартера сыграна, и я точно знаю — человечество ожидает трибунал. Природа — руками Жнеца — воздаст людям по делам их.
«Значит, оставил свои дела и ушёл в отставку? А кому же он их оставил? Неужели…» Дикая догадка посетила меня, а в сознание, словно раскалённый нож, впилось воспоминание — пустое купе и ещё не остывшее изувеченное тело человека, который был мне братом… Намного больше, чем братом.
— Человек… Не знаю, человек ли ещё она. Её зовут Вера. Ты её знаешь?
— Вера… — его реакцией была улыбка — такая же резиновая, которую он изображал последние несколько минут. Но в глазах на долю секунды что-то мелькнуло — без сомнений. — Наша самая совершенная сестра. Наше холодное оружие… Она сама вызвалась на задание, когда узнала, кого нужно было перехватить… Это всё, что я могу сказать. Я обязан хранить молчание о жизненном пути моих сестёр и братьев. О том, что не относится к делу.
Несколько глубоких вдохов… Ровных, глубоких вдохов.