В стране синеокой: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Не рановато ли?

— Мечтала, Анатолий, во сне мерещилось. Интересно, в письмах друг к другу мы хоть один раз слово «люблю», «любимый», «любимая» удосужились написать или нет? — Подошла к туалетному столику, открыла шкатулку, вытащила пачку писем. — Вот они, сейчас специально все до одного просмотрю...

Соколов наблюдал за женой, мысленно ее передразнивая: «Никогда по тебе с ума не сходила». Главное, еще и кичится этим. Ну что ж, зато он...

Анатолий Петрович крутит конфузливо головой, виновато улыбается, благо не видит жена, занятая письмами. Перед мысленным взором лицо Светланы. Вот она, всего лишь воображается, а он и сейчас не может прямо ей глянуть в глаза. И дело не в его целомудрии. Черт бы его побрал, это святое словечко. А в чем же все-таки дело? Когда это все произошло? Как заглушить? Никто сейчас так над ним не глумится, как он сам. Врагом себе стал.

Надежда Ипполитовна достала из шкатулки новую пачку писем, села прямо на пол, разбросала разноцветные конверты по ковру. Что-то было сейчас в ней от капризного ребенка, недовольного своими игрушками. Это вызывало горькое сочувствие: тридцать пять лет женщине, а она до сих пор девочка с претензиями.

Вот это было самым мучительным для Соколова — жалость к жене. Стараясь заглушить это болезненное чувство, он порой распалял в себе обиду, искал в ней источник чего-то большего, чем неприязнь, отчуждение к жене. В самом деле, разве он не вправе в конце концов ожесточиться?

«Не накручивай! — остепенял себя Анатолий Петрович. — Это же правда, что она больше достойна жалости, чем осуждения. Нет, мещанкой ее не назовешь. Ведь и она не может смириться с тем, что у нас все держится на привычке друг к другу».

Не поднимаясь с ковра, Надежда Ипполитовна вскинула на мужа глаза, настолько вопрошающие, что можно было подумать: вот сейчас она потребует решительного объяснения.

— Как же так? Почему я писала тебе такие черствые, скучные письма? А поверишь, было, Анатолий, когда долго тебя не видела... дай, думаю, такое напишу, чтоб тоска сквозила, слеза горючая... Почему же не получалось?

— Наверное, тоски настоящей не было. — Соколов поднял одно из писем, добавил с угрюмым сочувствием: — И слеза горючая никак не могла пробиться. Откуда ей взяться, когда в глазах твоих всегда сухим-сухо...

— Ну а в твоих глазах что? Вот от тебя письма... Как и мои, разве только юмору больше. Ничего не скажешь, иногда ты мог меня рассмешить, а вот чтоб заставил застонать... И почему я спрашиваю обо всем этом? Разве какой-нибудь год назад меня могли бы напугать эти письма? Чем уж они так плохи? Живут себе и живут в полнейшем согласии, уважении ровные, спокойные, здоровые люди. Дай бог другим так жить. И вот что-то случилось. Один из нас, кажется, нарушил равновесие... Кого же винить?

Надежда Ипполитовна легла на ковер, заложив руки под затылок, долго смотрела в потолок. Наконец опять заговорила, не глядя на мужа:

— Да, пожалуй, слишком самоуверенно на весь белый свет гляжу. Всю жизнь так и прожила: дожидаться должны меня, заискивать должны передо мной, извиняться передо мной. Вроде бы все правильно, перед вами гордая, знающая себе цену женщина. И как я была довольна, что завоевывал ты меня, а не я тебя... Пожалуй, тогда ты меня любил. Жаль, что письма той поры не сберегла. Это надо же... не сохранила, и все тут...

— А зачем они тебе?

— Ты имеешь право об этом спросить и позлее. А она, Кравцова, поди, как рыба об лед бьется, твоего внимания добивается. Живет человек! И слеза горючая обжигает ее. Нужна, видно, эта слеза для орошения, иначе душа бесплодной пустыней становится. Пожалуй, вот это и случилось...

Старик Ганин нет-нет да и улавливал отраженное в зеркале автомобиля хмурое лицо Соколова; как бы глубоко ни уважал он этого человека, как бы ни осуждал сына, а что поделаешь с собой, царапает обида сердце, донимает какая-то неловкость, злом ее не назовешь, да и на добро не очень похожа. Надо бы, надо Соколову далеко обходить стороной Светлану. Особенно сейчас. Утром узнал Денис Денисович от директора школы, что не ночевала Светлана в молодежном лагере на полевом стане. Значит, неправду написала в записке невестка. А может, просто раздумала в последнюю минуту к своим ученикам ехать? Где же она теперь? Не навсегда ли покинула? Вернется ли к Аркадию? С тоски можно пропасть, если такое случится. Успел привязаться к Светлане, как к родной дочери. А главное, Аркадия тогда уже ничем не остановишь, так и покатится дальше.

Денис Денисович опять уловил в зеркале отражение лица Соколова, глянул на него с такой неожиданной для себя неприязнью, что тут же скрыл глаза под насупленными бровями. Нехорошо стало от мысли, что невольно сравнивает Соколова с сыном. Ну, почему так вышло, что Соколов пошел в гору, а сын вниз покатился?

Вспомнилась пора, пожалуй, самой ожесточенной схватки с сыном в те трудные годы, когда называли Аркадия секретарем по мясу. Ожидался приезд Главного в область. Аркадий предупредил: не исключено, что высокий гость захочет побывать и в колхозе «Коммунар». Вполне возможно, что Ганиным выпадет честь принимать Главного в своем доме.

Возбужденный, радостный и в то же время снедаемый тревогой, Аркадий давал указания матери, как прибрать дом, что приготовить. Подошел к отцу, положил руку на его голову:

— Ну а тебе, батя, в связи с этим историческим событием придется дать согласие на выполнение четвертого плана.

Денис Денисович выждал, когда сын снимет руку с его головы, и сказал по-отечески мягко, с извинительным укором:

— Как же тебе не стыдно требовать от меня немыслимого?

— Мы все делаем немыслимое! — закричал Аркадий. — И грош была бы нам цена, если бы не умели делать немыслимое.

Денис Денисович зыркнул дьяволом из-под навеса бровищ на сына.

— Не позволю хозяйство губить! Я в него всю душу по капельке вложил.

Аркадий остановился перед окном, долго стоял в оцепенении. Упрямство отца отнимало последние силы. Вдруг жахнул фарфоровой чашкой, попавшейся под руку, об пол.

— К черту! На пенсию! Давно уже лета вышли!

— Меня-а-а-а? На пенсию?

— Да, да! На эту самую почетную-распочетную пенсию! Мы уж воздадим тебе должное и свернем, как скалу, с дороги. Хватит — понянчились...

Денис Денисович встал, растопырил руки, ну медведь медведем, хоть иди на него с рогатиной.